Восхождение волхва-Горностая

Быль 15. Старина о деве Лане, сыне её рассветном и мудрецах-волхвах

Давным-давно, в Искорьских землях, среди племени Ростичей проживала великая кудесница по имени Лана. Простой народ её страшился, шептался за спиной. Слухи недобрые ходили: уж сколько лет жила Лана, а замуж так и не вышла, детей не родила. А идти и свататься к ней никто не решался. Многие хотели из племени её выгнать, ибо незачем ходить по земле тому, кто род не продолжает и замедляет коловращение великое мироздания.

Заступались за Лану мудрые волхвы. Видели они в ней силу, нарекали «одарённой троемирием»: Боги Прави наделили её милосердием и бесконечной верой в людей, Боги Яви сотворили ей облик прекрасный, от Богов Нави унаследовала Лана холод и стойкость. И все три мира одарили её силами ведовскими.

Коль болезнь настигала кого-то из племени, Лана лечила. Коль засуха поля уничтожала, Лана дождь зазывала. Коль приходили на Русь хазары[1], вместе с дружинами Лана изгоняла их.

Да только сколь даровитой ни была кудесница, каждый день, каждый час одолевала её грусть-печаль. Может, оттого, что время шло, люди вокруг неё старели и умирали, а она оставалась, бессмертием проклята. Может, оттого, что подруги милые её покинули. Может, оттого, что сердечного друга так и не нашла, оттого, что дитя с ним не завела. Но становилось ей хуже день ото дня. Начала Лана всеми правдами и кривдами смерть искать.

Но однажды премудрый волхв предсказал ей: «Сегодня ночью увидишь ты сон, и боле не захочешь о смерти думать. Коль до заката желанию умереть не поддашься, погляди, что за сон-то, да мне расскажи».

Стало Лане любопытно, дождалась она ночи и сна предсказанного.

И приснилось ей дитя белокудрое, с глазами, в коих сокрыты благословлённые Дивией[2] ночи, с улыбкой озорной, как у Ярилы-Солнца ясного. И с сердцем добрым. Чадо Белобожье – таков сон был.

* * *

Светлое крыльцо подметал тёплый ветер. Малыш Ладмир осторожно поднялся на ноги. Хотелось ему ходить. Шагнул босой ножкой по доскам гладким, покачнулся и тут же упал. От неудачи такой принялся хныкать, попытался матушку позвать, да слова ещё проговаривать не умел.

- Ну, что же ты неосторожно так, птенчик, – услышал Ладмир голос ласковый. – Мал ты ещё ножками ходить.

Хоть малыш ещё не видел ничего, но голоса различать уже умел. Не матушка с ним заговорила. Пестунья[3]. Она подхватила мальчика на руки, покачивать стала. Сидеть на руках Ладмиру было нелюбо, начал он брыкаться.

- Отпусти, Зарина, – другой голос зазвучал. Хладный. Матушкин. – Пущай учится.

Пестунья послушно опустила мальчика на крыльцо. Он, заслышав матушку, залепетал радостно, вновь поднялся на ноги. Спустя шаг опять упал. И опять захныкал.

- Коль добраться до меня хочешь, вставай, – молвила матушка.

Пришлось вставать. Ещё пару шажков сделал. Плюхнулся.

- Смелей. Ежели не встанешь, так один и останешься.

Ещё три раза шагнул Ладмир. И упал в руки матушки.

- Молодец. Вставай раз за разом. Только так к счастью придёшь.

С появлением сына ушла из сердца Ланы печаль. Ибо был он благословлён Белобогом. Благословлён усмирять горести, нести людям лад и мир. Так и назвала Лана чадо своё – Ладмир.

А чтобы миссию свою народу нести, должен был мальчик учиться. Потому, едва он говорить начал, решилась Лана показать сына волхвам. Старейшему-мудрейшему Беляю, что предводителем был племени Ростичей, да Вольге – тому, кто и предсказал Лане сон счастливый.

И вот стоял Ладмир в тереме светлом. Пред ним три трона возвышались, все занятые. В центре – Беляй-старейшина, седой, длиннобородый. Рядом – Вольга, крепкий и молодой, задорно глядящий. И на третьем сидел содруг Вольги – Богомил, тоже молодой, но сухощавый, щетина его едва виднелась, в отличие от благородной бороды Вольги, и волосы его темнее Вольгиных были. Да и глядел он на Ладмира хмуро. Мальчик же глазел лишь на его одинокую косичку среди прямых косм.

Матушка отошла к оконцу, и Ладмиру стало одиноко. И страшновато. Рассматривали его волхвы, долго и упорно.

- Ладмир, отчего ж у тебя волосы белые? – наконец спросил Вольга. – Прям как у старейшины нашего.

- Зарина говорит, белые оттого, что я ромашек наелся, – ответил смущённо мальчик. Вольга и Беляй тихо посмеялись. Богомил же хмурился до сих пор.

- Прямо сейчас что чувствуешь ты? – прохрипел Беляй.

Ладмир замялся и осторожно глянул на матушку.

- Страшно тебе без матери будет? – подал суровый голос Богомил.

Малыш кивнул. Хмыкнул Богомил и обратился к матушке:

- Коли так, оставь нас, Лана.

И мальчик беспомощно глядел, как матушка выходит из залы.

- Экий ты сухарь, Богомил, – прошептал Вольга.

- Стойкость волхва – в отрешённости. С малых лет ты должен понимать, что привязанность восхождению волхва препятствует, – продолжил Богомил. – Привязанность обращается страхом потерять. Когда теряешь, чувствуешь горе, а отражением горя становится ненависть. Ненависть – противоположность нашему священному пути. Она делает волхва могущественным против людей, но слабым против самого себя…