Воскрешенная огнем

Глава 4

«Я увидела себя. Ты можешь это вообразить? С момента рождения я не представляла, как выгляжу. Мне все интересно, чтобы было, если бы я познавала себя в одиночестве? Какой бы я тогда была?»

Телега со скрипом катилась по неровной лесной тропе, подпрыгивая на выбоинах. Марианна, окруженная другими потерянными девицами, разделившими ее участь, мучилась от боли в затекших ногах, разрывающей мышцы, от неудобной позы и продолжительной тряски. Поясница гудела – слишком низкие борта телеги не позволяли на них опереться. Девушка уже успела ободрать спину, когда они в очередной раз наехали на кочку. Сухое неотесанное дерево не давало возможности ехать с комфортом – а ехали долго, с самого утра, как только солнце показалось над ельником. Девушки, словно воробьи, ютились вместе, прислоняясь друг к другу, в попытках облегчить поездку. Посеребренная голова упала на плечо Марианны. Она вздрогнула – настороженность не покидала ее с тех пор, как отъехали от Мрамзы.

Несмотря на приближающуюся осень и прохладу, день выдался солнечным. Над макушками старых елей, могучими ветвями прикрывших небо, летали чижи. Из глубины леса доносилось пение птиц, низкорослая трава понуро склонилась вдоль дороги, кусты ежевики проблескивали черными ягодами. Мрамза правил пегим конем, норовившим поедать придорожные листья. Досаждали комары.

–Тьфу ты, черт! – ругался толстяк, в ярости похлестывая по бокам ржущего от боли коня.

Янко остался позади. Марианна задумчиво ковыряла дырку на дне телеги.

Лес мельчал и сходил на нет, появилось широкое пшеничное поле, раскинувшееся до горизонта. Колосья то опускаясь, то приподнимаясь, волновались под бледно-голубым небосводом.

– Дура, – с тревогой вспоминала Марианна. Мося гладила портки и ночную сорочку, успевая следить за порядком на кухне. Хижина Мрамзы отличалась теснотой. Просторное помещение, забитое всякими безделицами, висюльками, колокольчиками, бусами и коврами, девушка с интересом разглядывала первое время. Но недостаток уюта, кажущиеся обветшалыми стены давили, как и громкоголосая вредная Моська.

– Я не дура, – буркнула Марианна в ответ. Мося закатила глаза и, схватив ее за руку, вытолкнула прочь из комнаты.

– Убирайся, – дверь захлопнулась. Марианне совсем не нравилось у Мрамзы. Она хотела вернуться к Янко, к ее первому другу. Может он ошибся на его счет?

Вспомнилась еще одна сцена, когда поздно ночью какой-то мужчина с гаснущей лампой привел девушку в хибарку. Марианна слышала тихие всхлипы (и мужские, и женские), звон монет и кудахтанье толстяка. После того, как дверь захлопнулась, в комнату вошла та самая девушка с серебристыми волосами, которая сейчас понуро лежала на ее плече.

За полем следовала деревня. Дети резвились между домами, играя с собаками и сражаясь на палках. Женщины хлопотали по хозяйству. Марианна видела, как одна из них высунулась из кривого окна и грозно помахала кулаком мальчишке, задиравшему девочку, которая шлепнулась в лужу. Паренек, услышав крик, сжался как сжимается сушенный лист. Телега повернула по извилистой тропе дальше.

Развешенное между кривыми столбами белье, чудом не сорванное ветром, развивалось парусами. Круглолицая дама с широкими покачивающимися бедрами тяжело шла вдоль дороги, на коромысле неся ведра с молоком. Мужики пахали в поле – блестели косы, взлетающие над колосьями и тут же стрелой, скрывающиеся в них. Сухое солнце палило в зените на плоском небе, превращавшемся в светлую дымку вдали. Кривые с ободранной краской заборы, ветхие домишки, одинокие ветвистые деревца бесследно исчезали. Дорогу застилала пыль.

Возвысились городские стены, появились лавки, зазвенел в ушах шум. Терпкие и приглушенные горячие краски ожили и цвет прояснился. Спущенные оранжево-алые флаги слегка трепыхались на каменных стенах. Голуби стайкой кружили сизым облаком над головами людей. У городских ворот вдоль дороги были расставлены палатки, пестреющие разноцветием тканей. В луже лениво валялся поросенок, отмахиваясь коротким хвостом от надоедливых мух. Пахло навозом, сеном, потом и дымом, который всплывал из городских домов серыми клубнями. Люди сновали туда-сюда: тащили тяжелые повозки на своих двоих от безденежья, несли на продажу утварь, тянули дрова на сухеньких мулах.

У городских ворот женщины с оголенными животами, с туго затянутыми толстыми косами пламенно танцевали. Они кружились, качали бедрами, и длинные юбки с оборками колыхались в такт их движениям. Плавно взмахивая руками и подпрыгивая, танцовщицы будто замирали в воздухе, и легкие полупрозрачные ткани парили вместе с ними. Безумство движений, красок, огненных взглядов и улюлюканий дополнялись инструментами в их руках, которые звенели при каждом новом взмахе. Подвижны были и бюсты, и шелка. В свете дня блестел металл широких браслетов; серьги, оттягивающие мочки ушей, бренчали, как и ожерелья, как и цепи, добавляя музыке самобытности и азарта. Позади на корягах сидели мужчины в свободных штанах и жилетах, едва прикрывающих их волосатые торсы. Гудели барабаны, свистели дудки, взрывались погремушки, крики и хоровое пение отражали ярость, свободу и силу. Эти странные, выделяющиеся среди остальных людей, красивые, широко улыбающиеся мужчины и женщины, с темными волосами и распахнутыми глазами, плясали босиком, пачкая ноги в податливом мягком черноземе. Марианна разинула рот у распахнутых ворот Датрийска, пораженная неудержимой силой жизни, которую излучали танцовщицы и музыканты. Она долго провожала их взглядом, пока один из мужчин, усатый и с длинным чубом, не подмигнул и не растворился в замкнувшейся толпе.