Воскрешенная огнем

Глава 5

«Ты жестокий, грубый и нелюдимый. Таких много. Я понимаю тебя. Она сказала то, что глубоко засело во мне. Наверное, ты думаешь, что у меня каша в голове. Сначала говорю одно, потом другое. Я тебе отвечу вот что – мир, человек гораздо сложнее, чем ты думаешь. И два противоречия вполне могут составлять одну… О, ты так красиво играешь! Да, могут составлять одну идеально звучащую мелодию. Глупости? А все-таки она права.»

Дом с красным крыльцом пользовался дурной славой. Мрамза, прячась под множеством имен, сменял деревни, поселки и города в поисках новых людей. Семейный бизнес, возглавляемый его сестрой, непривыкшей озвучивать имя, процветал за счет бедных, убогих и обездоленных. Дело находилось каждому – разносчики, воры, попрошайки, чьи-то уши, эскорт. Здесь ценились любые качества, на которых можно заработать – красноречие ли это, умение читать, миловидная мордашка или огрубевшие от труда руки. Убийством не промышляли, разве что в исключительных случаях, зато неугодные очень легко подставлялись. Хозяйка чувствовала себя настоящей Госпожой Датрийска и округи, ибо вся знать города перебывала в красном доме. Ее слуги охотно работали за кусок хлеба и крышу над головой, радуясь иллюзорной защищенности, которую им внушили. Желанная уверенность в будущем в голодные послереволюционные годы пошатнувшейся страны заставляла несчастных, потерявших кров и работу, преклоняться перед Хозяйкой, чем она и пользовалась. Дом с красными дверями – только парадный вход, не единственное ее пристанище. Словно паучиха, тонкая и иссохшая, молчаливая женщина расставляла сети по всему городу, покровительствуя все большему количеству людей. Под ее влияние попал и сидящий в Датрийской крепости князь со сломанным носом и ржавой бородой, который, закрывая глаза на ее преступления, довольствовался отведенным ему кушем.

День начался еще до рассвета с суматохи, ругани и толкотни. Жители тесного чердака суетились и гудели словно пчелы: подскакивали с коек, собирали вещи, кричали, спорили. Девушки заплетали в спешке волосы, натягивая плащи, трусцой спускались с чердака. Марианна спросонья побежала вместе со всеми, не ведая куда и поддавшись общему течению толпы. Ее поймала Радка и, зашипев как дворовая кошка, потащила в дальнюю комнату, забитую детьми-оборванцами, стариками и калеками. Испуганные девушки с рыбачьей деревни, которых Мрамза привез вместе с Марианной, жались в углу. Тяготили тусклый свет, воздух, слишком теплый и душный, бубенчики, иногда звенящие, когда очередной человек задевал свисающие с потолка ткани. Комок подступал к горлу – хотелось спрятаться, прижаться к кому-то знакомому. Муха навязчиво жужжала, нарушая тишину. На уставших лицах, застывших в ожидании указаний, отражались смирение и покорность.

Хозяйка появилась незаметно, вошла как дуновение в обволакивающем бордовом облаке из многослойного шелка. Она села за стол полубоком, скрестив ноги. Движения, легкий наклон головы и собранные черные волосы, блестящие как вода под лунным светом; тяжелый взгляд из-под густых бровей и сжатые в тонкую струнку губы; вульгарно-яркие серьги и ожерелья, отяжелявшие ее и без того широкий верх; обилие перстней, неприлично оголенные до середины бедра ноги, выступающие из разреза юбки, – завораживали Марианну. Среди острых угловатых скул, худых и бледных рук, выпирающих ребер, просвечивающихся сквозь ткани, чувствовалась необъяснимая величественность. «Она красива…» – подумала девушка и с огорчением вспомнила об уродстве, подаренным ей Радкой.

Толпа вяло задвигалась. Мальчишка лет семи, подойдя к столу с протянутой шапкой, высыпал в открытый сундук монеты. Краснорожий мужик в дырявом плаще подскочил к Хозяйке и, нагнувшись, зашептал на ухо, мерзко лыбясь. Марианна заметила, как хромой и длинный парень украдкой оставил одну монету в рукаве, когда отдавал выручку. Стараясь как можно быстрее скрыться, калека замер, окликнутый стальным голосом женщины. В проеме появились громилы, перегородившие путь.

– Верни, – не голос, а пение грома сотрясло застоявшийся воздух. Сутулый парень с покрытым гнойниками лицом, еще больше сгорбившись и содрогнувшись, повернулся к Хозяйке.

– Не виноват! – прокричал он тщетно. Лицо, утонув в ужасе, побледнело. Хромой смиренно приковылял к столу и дрожащей рукой бросил украденную монету к остальным. Капельки пота выступили рядом с округленными виноватыми глазами. Женщина плотоядно улыбнулась, растянув губы яркой ниткой, и кивнула прихвостням в проеме, которые, схватив бедолагу под локти, потянули за собой. Он замер, обвис мешком и начал таять – выбеленное лицо словно стекало с головы.

– Не виноват!

Мгновение – и калека исчез, забытый всеми. Лишь отдаленное «Пустите! Не виноват!» доносилось из глубины путанных коридоров. Не было хромого, как и сворованной монеты, и возникших из тени мужиков, и строгого окрика. Было только то, что разрешала Хозяйка.

Марианна, быстро поняв вес монет, стояла неподвижно, слегка потупившись и исподлобья поглядывая на женщину, пушистым пером ведущую по бумаге. Над ней крутился дымящийся шар с огнями внутри, освещавший комнату ужасным красным светом, раздражающим глаза. Сквозь витраж на окне падали разноцветные лучи.

В комнате заметно опустело, когда все заработанное сдали Хозяйке. Оставшиеся переминались с ноги на ногу, рассеяно переглядывались и ждали. Женщина, перевернув страницу толстого обитой кожей журнала, поманила рукой девицу, пугливо поглядывающую из-за чужих спин. Девушка неуклюже приблизилась, заплетаясь в косолапых полных ногах. Хозяйка, оглянув ее сверху донизу, сделала запись в журнале.

– Ученая?

– Нет, мадам, – промямлила в ответ девица.