Воскрешенная огнем

Глава 6

«Мы ничем не отличаемся. Я выживала за счет других, как и ты, как и все. Иного выхода я не видела и не знаю до сих пор. То, что было – прошло. Тогда я думала, что иначе нельзя. В мире полно падших людей. И все они принимают себя за святых. Нет, не надо мне доказывать, что могло быть иначе. Я не знаю, что такое иначе. Для меня нет альтернатив. Я жалею. Но жалеть начала недавно и лучше бы не начинала. Мне снятся их рожи. Они то смазанные в единую, то всплывают в памяти по отдельности, будто бы я в действительности помню каждого. Я не хотела этого. Теперь ничего не изменишь. Этот крест, о котором я раньше не догадывалась, маячит над моей головой ярким факелом. Куда бы я ни ступила. Ты все еще думаешь, что я пропащая? Да. Так и есть. Я пропала и пропала давно.»

Туман стелился по узким городским улочкам, в воздухе висела тяжелая влага. Моросящие холодные дни разогнали людей по домам, заставив затопить камины – над городом струились нити густого дыма. Старик-фонарщик, крадучись, подливал керосин в уличные фонари, слабо освещающие красные кирпичи домов. Лаяли озябшие псы. Блестела брусчатка, звоном отвечая на стук копыт тройки, тянущей за собой карету. Марианна зевнула, отвернувшись от окна.

Минуло достаточно времени в сравнении с короткой жизнью девушки, чтобы та успела позабыть о Крессе, танцорах и завершающем месяце лета, называемым Хесларесем. Хесларес кончился, на смену пришел дождливый Шохкарит. Дарина рассказала, что названия месяцев даны в честь богов потерянной старой веры. Вот почему, один из графов, пришедших к ним в лавку то ли за сплетнями, то ли за цветами, взъелся до боли в глазах, когда цветочница случайно упомянула Нагтурн – последнюю нодницу Шохкарита, праздник поклонения богу урожая. Представитель нового мира, как и большинство, беспричинно ненавидел людей старых привычек и уничтожал любые упоминания о потерянной культуре, оставившей в наследие парочку сект.

Прикрыв веки, Марианна ясно представляла пестрые сарафаны, девичьи кокошники с покачивающимися на них каменьями, вплетенные в косы алые ленты. Музыку, гул барабанов – пунчанов, костры, взметнувшие языки пламени до небес. Сизое от количества созвездий небо, и огромный красный лунный диск, мерно катящийся по небу с верным спутником – зисифом. Ей мерещился терпкий запах вскипяченного меда с куркунозом, сплетенный с ароматом поля, леса и табака. Допивая чашку угощения, приготовленного Дариной и отзывающегося в мыслях Марианны, она ни слова не упускала из рассказа цветочницы:

– Я тогда совсем маленькая была, когда встретила свой последний Нагтурн. Батюшка привез нас с маменькой в Родгард, был когда-то такой город. Остались руины. Помню все, представляешь? И палатки, и яркие огни, и костюмы зверей и духов, в которые рядились люди! И меня нарядили. Мне измазали лицо и руки черной паклей, запутали волосы и подвели красным глаза – я олицетворяла духа… хм, забыла. В мифологии старой веры я не сильна, уж прости, – Дарина рассмеялась, мило сощурив миндалевидные глаза, – но костюм помню. Мне он так нравился. Матушке в волосы вплели жемчуг, блестящий при всей пестроте фонариков. О, фонари! Марианна, ты бы видела! Как мы все пускали в небо разноцветные фонари и они, мигая, взлетали! А потом, когда они взрывались, на нас всех сыпались бумажные лепестки. Если тебе везло, ты мог поймать особенный – предсказание или напутствие, или оберег, или чей-нибудь секрет, – Дарина, поглощенная воспоминаниями, засмотрелась на гипеус, распростёрший фиолетовые листья к потолку, – а он скоро цветы даст. Да, много музыки, еды, танцев и пения. Всю ночь гуляли. А под утро мы сидели на холме и встречали рассвет, правда тогда я уже засыпала.

– Почему сейчас его не празднуют?

– Революция. Новые реформы, порядки, устои общества. Все старое отвергается как пережиток, как что-то извращенное. Хотя настоящее ничто иное, как плод этого извращения.

– Я бы хотела это все увидеть. В Датрийске такого нет?

– Нет, что ты. Наш город отдален от центра, все новое тут приживается значительно медленнее, но больше 20 лет, как все староверские обряды отменены. Кто-то может и следует им, но за это время выросло новое поколение. Оно уже ничего не помнит.

Забрызгал дождь, завыл ветер. Марианна задвинула занавески и, потянувшись, упала в кресло.

– В последнее время так мало посетителей, – протянула девушка, вяло поддергивая тонкие листья цветка.

– Не трогай, пожалуйста, корамен, ему от этого лучше не будет, – мягко заметила Дарина.

В дверь постучали: она загремела, затряслась, шатаясь и жалостливо скрипя.

– Открыто! – беспокойный крик, и в лавку ворвался человек, промокший до нитки – вода, стекая, образовала лужу. Гость бесцеремонно бросил плащ на столик и, оставляя следы от грязных сапог, прошел к цветочнице.

– Любовь моя! – незнакомец развел руки.

– Нет, нет, нет, постой! – не успев договорить, Дарина оказалась в противно влажных объятиях. Мужчина громко чмокнул ее в губы, приподнял над полом и закружил, чуть не сбив цветы подолом летящей юбки.

– Шан, стой!

Марианна с любопытством наблюдала за происходящим. Зазвенел в комнате смех – глубокий и искренний.

– Соскучился! Ну, красавица моя! – девушка еще с большим интересом заметила, как руки Шана заскользили по талии и юбке Дарины. Расхохотавшись, цветочница кокетливо оттолкнула его и спряталась за Марианну.

– Нет, Шан, – таинственно произнесла она.