Воскрешенная огнем

Глава 7

«…Падшие, зловонные существа, потерявшие человеческий облик. Они готовы пойти на все, цепляясь за существование. Нет, мне не жаль их. Жестоко? И пусть. От жестокости никуда не денешься. Я это давно поняла. Посмотри на меня. Разве это не жестоко? У тебя хватает духу не отводить взгляда. Я ненавижу тебя и этот гребанный мир за то, что сделали со мной! Поэтому нет, это не жестоко. Жестокость – это то, что выбивается за рамки привычного. Я привыкла видеть подобное, куда бы не ступила. И это одно из самых невинных наказаний. В конце концов они могут легко прекратить свои мучения, достаточно набраться хоть капли смелости. Я давно перестала бояться смерти. Тогда еще нет. В дальнейшем я узнала ее судьбу, которая меня восхитила. Во мне проснулся азарт, подпитываемый Силой. Оглядываясь, я понимаю, как они изуродовали мою аниму. Оплакивать никого не стану. Слезы – ручей отравленной воды.»

Весенняя пора покрыла Датрийск сиреневой дымкой. Цветущие деревья излучали сладкий запах, привлекавший возродившихся насекомых. Закружили ранние бабочки с полупрозрачными крыльями, зажужжали жуки под ласковым солнцем, заколыхалась молодая зелень и синь окролиста. Ручьи наполнили приток Верхней Рены, бушующей после суровой зимы. Вернулись грачи, залились трелью скворцы, засвиристели зяблики. Работы в Фьел’энне прибавилось – пора любви невозможна без букетов. Марианна, выучив город, свободно бегала по Датрийску, разнося послания в корзинках с цветами. Жизнь текла своим чередом. Дарина продолжала изливать нажитые мудрости:

– Ох, дорогуша, поверь мне, мы живем лучше всяких княгинь и графинюшек. Мы свободны и вольны делать, что нам вздумается, мы защищены покровительством Хозяйки и законом Датрийска. А все эти аристократочки, кто они, по-твоему? Пленницы положения! Они жалки, душенька.

Дарина права – в этом Марианна не сомневалась, успев насмотреться драматических сцен на городской площади, в переулках и цветочной лавке. К ним приходили забытые графинюшки и бывшие жены дипломатов, почему-то наивно полагающие, что здесь они добьются справедливости. Видя гневливые взгляды, в которых читалась мольба, Марианна понимала, что лучшего места ей не найти. Если и есть Ерим на севере, о котором так часто трепалось мужичье, – пускай. Она жила, всем отдаваясь и все забирая себе, здесь, в Датрийске, где ее место и семья. Туманное представление о последнем начиналось и заканчивалось на Дарине. Девушка не собиралась покидать город, несмотря на боль и отвращение, которые приходилось преодолевать, пока не произошло одно событие, в корне изменившее ее восприятие.

Задержавшись с очередным бароном, про которого Марианна почти сразу забыла, она тихо кралась по слегка скрипящим половицам на чердак. Волнами накатывала неприятная тошнота, кружилась голова – хотелось рухнуть в постель и забыться. Ночь выдалась теплой и на редкость темной – низкие, тяжелые тучи заволокли блеск Луны и Зисифа, сомкнувшись над городом. Скрипели оконные ставни, колыхались занавески и коридорные ткани, плясал слабый огонек в керосиновой лампе. В дымоходе стонал ветер. Марианна услышала тихий всхлип и будто бы загробное завывание: кожа покрылась мурашками, зашевелились волосы, холодный пот полился по спине. Энтропосы в городе редкость, но девушке доводилось слышать о привидениях и упырях в Датрийске. «Хозяйка бы не допустила.» – пронеслась ничуть не утешающая мысль в голове.

Вой то стихал, то усиливался. Источник вздрагивал, давился, будто душил сам себя, а затем прорывался в сиплом крике, стараясь заглушить его. Свет дрожал. Как и руки.

«Если энтропос – нас всех убьет. Надо доложить Хозяйке. Если же нет, то мне не поздоровится. Проверить бы, что это.» – рассуждала Марианна, боясь наказания Хозяйки больше, чем смерти от клыков и когтей чудовища.

«Глупости, здесь безопасно.» – девушка, повернувшись спиной к лестнице, приблизилась к источнику звука. Вой, доносившийся из приоткрытой двери, больше походил на плач. Решив глянуть одним глазком, она поднесла танцующий свет к щели. Темнота скрывала содержимое комнаты. Плач стих. Раскрыв дверь и войдя внутрь, она высоко подняла лампу, освещая помещение. Забившись в угол, на мешках с пшеном сидела блудница с золотыми волосами, рукой закрывая от слепящего света опухшее лицо. Быстро овладев собой, она утерла слезы и зло бросила:

– Чего тебе?

– Ничего, – Марианне не было дела до чужих слез, как и другим до ее. Если уж кто-то и плакал в доме за красными дверями, то по действительно весомой причине, поэтому девушка спросила:

– Почему ты плачешь? – невинный, казалось бы, вопрос заставил блудницу вздрогнуть, будто ее ошпарили кипятком.

– Не лезь.

– Я все слышала.

– Не лезь ко мне.

– Скажи. Иначе я Хозяйке расскажу, – настояла Марианна. При этих словах собеседница отвернулась, срамясь испуганного лица.

– Ты и так, и так скажешь. Пускай, – процедила она сквозь зубы.

– Нет. Честно.

Полная грудь забившейся в угол девушки нервно затряслась, зазвучал хриплый жесткий кашель.

– Чего стоит слово потаскухи?

– Да ты сама ничем не лучше, – сердито хмыкнув, Марианна повернулась к двери.

– Стой. Ты та, на побегушках у Дарины, да? Не повезло тебе, – улыбка скользнула по заплаканному лицу.

– Это еще почему?

– Так интересно? «В неведении таится милость», – театрально цитируя, девушка закашлялась.