Воскрешенная огнем

Глава 13

«… меня поволокли в шатер, а что было дальше помню плохо. Дали очередную дрянь. Горло перестало жечь. Голова закружилась. Я отключилась. Пока валялась без сознания, ко мне подключили ито́мер. Глаза открываю – провода, тикающая штуковина рядом, женщина сидит, смотрит. Из этих. Вольнолюбцев. У нее были длинные и тонкие пальцы, похожие на ветки. Никогда не носила колец – видимо из-за работы. И имя у нее странное, тогда мне так казалось. Зурукка. Зу-рук-ка. Как какой-то несъедобный овощ. Я не понимаю, о чем думала, когда просилась к ним. Совсем поехала от безнадеги. Тогда мне казалось, что это был единственный выбор. Они страшные люди. Ты не представляешь насколько. Зурукка не отходила от меня, пока дребезжащий как старая кастрюля мужик бродил по шатру. Все следила за прибором. Делала компрессы. Изувечить, чтобы вылечить… Но лечили они отменно. В их условиях! Дышать было тяжело, когда проснулась – в панике пыталась оторвать все эти переплетенные провода, вырвать понатыканные в меня иголки. Меня схватили, одурманили газом. Начался отек, я задыхалась, и мне надрезали горло. Вставили трубку, снова забытье. Так прошло несколько дней, а может больше. Знаешь, счет времени теряется в таких обстоятельствах. Просыпаюсь – ее острое лицо, словно лисицы. И глаза узкие, как будто растянутые, раскосые еще. Я боялась в ней повстречать Дарину. Нисколько не приветливая. В себе больше. Ухаживала за мной, пока я не поправилась и не смогла ходить. Здесь был разрез, видишь? Даже шрама не осталось. На тот момент я сильно устала. Уже было все равно, что там дальше. Изувечат, так изувечат. В рабы? Ладно. К этому не привыкать. Можно сказать, всю жизнь этим занималась. Я и смерти была рада. А что мне? Цепляться было не за что. Пришла, ушла. Что было посередине – так, удручающий миг. После пережитого не оставалось сил вообще. В голове пустота. Я не жалела о том, что сбежала, как и не радовалась. Чувствовала себя куклой на брусчатке Кресса. Меня, конечно, подлатали, я окрепла. Зашили порез, вылечили горло, чудом могу разговаривать. У них хорошие врачи. Мир многое потерял. Меня привели к Тарите. Она у них была немарен. Главная то есть. Спросила, что умею. На пальцах объяснила про травы – говорить-то не могла. Да и не хотела, особенно о Датрийске. Ну и направили меня к Зурукке. Она делала лекарства и помогала Рехнему. А я ей. Так и пригодилась. Думала будет, как у Хозяйки. Бежала, бежала – и напрасно. Поначалу меня сторонились, потом привыкли. Они понимали, что ненависть не сплотит нас. Так я влилась в общину и стала ее частью вместе с другими jaryyan[1]. Я не понимала шераитов. Они вымирают, их косят ни звери, так люди, живут в лесу – поют и пляшут! Я помню отчаянье людей в доме за красными дверями. Поникшие воспаленные лица, мешки под глазами, побои. Скрученные старики, ползающие как тараканы по городу, собирая слухи и тумаки. У Шераха царило веселье. Никто не тосковал, все были при деле, но не до изнеможения. Давая принятым полноправную жизнь в лагере, Шерах снимал с нас подозрения в предательстве. В конце концов нас лишали права голоса. Даже если бы кто-то сбежал, мы бы не смогли проболтаться. Только мне повезло. И снова сказать ей спасибо? Не знаю уж за что».

– Харем! Харем! Где ты? – кричал Кай, раздвигая ветви елей, – Харем! Я искал тебя, – мальчик остановился возле загоревшей Марианны, на корточках собиравшей листья, бутоны и ягоды в плетенную корзину. Когда он приблизился, девушка подняла карие глаза и слегка улыбнулась. Отекшее горло было перевязано тканью, пропитанной лекарственным настоем.

– Харем, пойдем скорее! – мальчишка потянул ее за руку, – я хочу тебе кое-что показать! Она последовала за Каем, который ловко перескакивал толстые корни деревьев, лучась от возбуждения. Приблизившись, они услышали утробное рычание.

– Смотри! – пригнувшись, прошептал мальчик, – пригнись же! Там чудище! Я нашел его сегодня, – гордо произнес он. Марианна, опустив корзину, осторожно выглянула из-за кустов. На дне оврага в капкане трепыхался бескуд, черная морда которого жадно клацала кровавой пастью; подле валялась чья-то рука. Девушка строго глянула на мальчика.

– Не бойся, он нас не тронет, – самоуверенно протараторил Кай, – таких отец каждую ночь убивает! Они бродят по окрестности. Знаешь, что я сделаю? Только не говори ему, обещай. Именем хамана клянись! Он не должен знать, пока я ему не расскажу. Как только отец вернется, на его глазах я убью чудище, – завороженно прошептал мальчик. Марианна, схватив ребенка за руку и прихватив корзину, потащила его прочь от оврага.

– Куда ты? Боишься? А я ничего не боюсь! Отпусти меня, отпусти! Я хоть сейчас его заколю! – Кай достал короткий кинжал, подаренный Шерахом. Девушка сердито одернула его. Обиженный мальчишка вырвался и, показав язык, убежал в лагерь, скрывшись в темной листве.

Проводив его взглядом, она побрела следом к темно-синему шатру. Внутри над лабораторным столом склонилась высокая женщина с острыми выступающими скулами и пухлыми, окрашенными в темно-алый цвет, губами. Вытянутые серые глаза, подведенные черным, задумчиво смотрели в журнал.

– А, ты. Принесла? – спросила Зурукка с сильным шераитским акцентом, смешав в склянке растворы и взболтав их, растворяя образовавшийся осадок. Она специально коверкала слова на манер родного языка, как и многие из ее народа.

– Как горло? Дай посмотрю, – женщина сняла повязку, обнажив припухшую фиолетовую шею, – да ты погляди-ка, лучше стало. Болит? Скажи что-нибудь.

Открыв рот, Марианна высунула язык, как бы приготавливаясь, и, сглотнув, еле слышно прошептала низким хриплым голосом:

– Не очень.

– Неплохо. Говорить будешь, петь – навряд ли. – Повезло, милотка, слава Шохкарит. Ты уж извини, сама понимаешь, – Марианна покосилась в позолоченное зеркало на столе, несильно расстроившись из-за потерянной судьбы барда.