Воскресни

Глава 1. Девушка, которая верила в планы

Дождь в Сокчхо идёт не просто так. Он идёт с настроением. Иногда — как жалоба, иногда — как обещание. Сегодня он шёл четвёртый день подряд, и настроение у него было хуже некуда.

Юна Марлоу сидела на тёплом полу своей квартиры, поджав ноги, и смотрела на чертёж. Квартира была крошечная — комната, кухня и балкон с видом на море. Но балкон всё искупал. Ради него она и переехала в этот старый ханок на холме, когда три года назад поступила на архитектурный.

Хозяйка — Нанхи — переделала родовой дом под квартиры, но сохранила деревянные балки, чугунные перила и тёплый пол. Юна могла сидеть на этом полу часами, чертить и слушать, как море внизу дышит. В такие моменты ей казалось, что дом тоже живой. Что он слушает её. Что он ждёт чего-то. Или кого-то.

Она приехала в Сокчхо три года назад — с одним чемоданом, пачкой чертежей и сердцем, которое всё ещё болело после отъезда отца. Ей было девятнадцать. Она выбрала этот город наугад — просто ткнула пальцем в карту, потому что хотела быть ближе к морю. Море пахло детством. До того, как всё пошло не так.

Мама осталась в Тэгу. Они созванивались раз в неделю. Мама спрашивала про учёбу, про еду, про то, тепло ли она одевается. Юна отвечала: «Всё хорошо, мам». И это было почти правдой.

— Ты похожа на человека, который не спал трое суток, — сказала Миён, входя без стука.

— Я и есть человек, который не спал трое суток.

Миён перешагнула через рулон ватмана и уселась на кровать. Она была рыжей — в Сокчхо на неё до сих пор оборачивались. Она красила волосы с первого курса и утверждала, что это её натуральный цвет, просто «усиленный солнцем». Солнца в Сокчхо было маловато, но Миён это не смущало.

Они познакомились на первой лекции по истории архитектуры. Профессор, сухой как чертёжная бумага, бубнил про дорические колонны, а Миён громко спросила: «Зачем нам мёртвые архитекторы, если мы ещё не живые?» Профессор поправил очки и сказал: «Покиньте аудиторию». Миён покинула. Юна вышла следом — не из солидарности, а из любопытства. В коридоре они проговорили два часа и с тех пор не расставались.

— У меня новость, — сказала Миён, плюхаясь на кровать.

— Если новость не про мой курсовой, мне всё равно.

— Нанхи сказала «да».

Карандаш выпал из пальцев Юны и покатился по полу.

— Что?

— Да. Квартира моя. Почти. Осталось подписать бумаги, и через неделю я твоя соседка.

— Неделя, — выдохнула Юна. — Это же семь дней.

— Вообще-то восемь, если считать с сегодняшнего.

— Восемь. Ещё лучше.

Она вскочила, перепрыгнула через чертёж — линия на ватмане сдалась и вильнула в сторону, но ей было всё равно, — и обняла Миён с такой силой, что та охнула. Они повалились на кровать. Учебники подпрыгнули. Где-то на полу хрустнул карандаш.

— Я же говорила, — прошептала Юна. — Говорила.

— Ты всегда говоришь. И всегда оказываешься права. Это бесит.

Они лежали на спине и смотрели в деревянный потолок. Юна знала каждую трещину. Она нарисовала их в своём первом альбоме три года назад. С тех пор ничего не изменилось. Это успокаивало.

— Знаешь, — сказала Миён, — когда мы только познакомились, я подумала: «Эта девушка слишком правильная. У неё всё по плану. Она, наверное, зануда».

— А я подумала: «Эта рыжая сейчас сорвёт лекцию, и меня выгонят следом».

— Так и вышло.

— Так и вышло. И я ни разу не пожалела.

Миён повернула голову.

— Ты правда этого так ждала? Ну, чтобы я переехала?

Юна помолчала. Она не привыкла говорить о чувствах прямо — для этого у неё были чертежи. В них она выражала всё: одиночество превращалось в пустые комнаты, тревога — в слишком узкие коридоры, надежда — в окна от пола до потолка.

— Я не очень умею быть одна, — сказала она наконец. — Я умею быть занятой. Это разные вещи.

Миён взяла её за руку. Ничего не сказала. Миён вообще редко говорила что-то утешительное — она просто была рядом, и этого хватало.

— Через неделю, — сказала Юна. — Вернее, через восемь дней. Мы будем сидеть на балконе. Пить чай. Смотреть на море.

— И есть рамён в два часа ночи.

— И жаловаться на соседей.

— И на почтальона, который звонит в дверь в семь утра.

— И на то, что в булочной вечно нет булочек с красной фасолью.

— И на весь мир.

— На весь мир, — согласилась Юна. — Кроме нас. Мы будем вне критики.

За окном дождь на секунду стих. В дорамах в такие моменты всегда играет музыка. Но в жизни было просто тихо. И этого хватало.

---

План переезда они разработали в тот же вечер. Миён достала блокнот — не Юны, а свой собственный, с наклейками на обложке: звёзды, единорог с отклеенным рогом и надпись «Читаю мёртвых авторов». Потрёпанный, но любимый.

— Значит, так, — сказала она деловым тоном. — Машину берём у моего дяди. У него фургон. Старый, но ездит.

— Насколько старый?

— Настолько, что он называет его «леди Маргарет» и разговаривает с ним на светофорах.

— Отлично. Значит, если заглохнет, у нас будет с кем поговорить.

— Именно. Далее: вещи. У меня их немного. Три коробки книг, одна коробка пластинок, одежда и лампа.

— Лампа?

— Это не просто лампа. Это лампа из комнаты моей бабушки. Она зелёная. С абажуром. Она приносит удачу.

— Удача нам пригодится. Особенно когда будем затаскивать диван на третий этаж.

— Дивана у меня нет.

— Будет. Я уже присмотрела на барахолке. Синий. С подлокотниками. Тяжёлый, как совесть.

Миён записала: «Диван — синий — тяжёлый — нужны четверо».

— Четверо — это мы, сосед с первого этажа и их собака, — сказала Юна.

— Собаку не берём. Она съест подлокотник.

— Тогда позовём Джиён.

Джиён была их однокурсницей. Она носила исключительно фиолетовое, верила в силу кристаллов и обладала практичностью, которая никак не сочеталась с её мечтательным характером, но всех выручала.

— Джиён согласится, — сказала Миён. — Если пообещать ей вино.

— И сыр.

— И возможность критиковать нашу расстановку мебели.