Восьмая Песня

Глава 1 КОНСТРУКТ ➡️ ДЕСТРУКТ

Предупреждение автора!

Все персонажи и события — плод воображения автора. Любые совпадения с реальностью случайны. Текст может содержать сцены флирта, эмоциональной близости и чувственные описания, предназначенные только для художественного восприятия. Произведение не содержит порнографического контента и не направлено на пропаганду. Рекомендуемый возраст — 18+.

Солнце и облака сражаются друг с другом, словно люди в очереди на кассе.
На дорогах машин с каждым часом всё больше, люди с сигаретами во рту спешат по своим делам.

Моё внимание привлекает дерево за остановкой, в тени которого я жду автобус. В его ствол вбит длинный болт, сантиметров двадцать пять–тридцать, и вокруг влажно — будто дерево прослезилось. Недавняя подлость чьих-то рук.

Я давно не ездил на автобусах, и это придаёт ситуации какое-то любопытство. На горизонте появляется зелёный «Исузу» девятнадцатого маршрута — выделяется среди потока машин, заметен метров за двадцать. Его приближение не вызывает ни у кого рядом со мной особого волнения. Понимая, что мне не по пути с этими людьми, я поднимаюсь по задней лестнице и оказываюсь в полупустом салоне.

Выбираю место у окна: так легче пережить дорогу и рассмотреть город, который ещё не до конца знаю. Первые пять остановок я наблюдаю с интересом, но потом он угасает. Это нормально — у меня так со многими вещами: быстро загораюсь, но так же быстро отпускаю.

Мини-телевизор, прикреплённый к потолку автобуса, показывает время: 12:10. Моё место прибытия — через две остановки.

С приятной лёгкостью покидаю салон, наполняю лёгкие глубоким вдохом. В голове тут же прокручиваю план маршрута в кофейню «Bon».

Пятнадцать минут пешком — и это не проблема: солнце скрыто, тени пятиэтажных деревьев ложатся на дорогу. Поджигаю вторую сигарету и иду, не спеша.

На расстоянии сорока метров уже вижу кафе «Bon».

Очаровательная девушка встречает меня у входа. Миндалевидные глаза цвета хейзел светятся изнутри — в них прячется и мягкость, и вызов. Фигура — «песочные часы», те самые классические линии, которые мужчины узнают мгновенно и провожают взглядом, даже если не успевают заметить лицо. Улыбка — голливудская, ослепительная, но при этом тёплая, как будто обращена только ко мне. От неё зал сразу кажется ярче.

— Здравствуйте, добро пожаловать в «Bon». На чьё имя бронировали?
— Здравствуйте. Подруга бронировала, София. Должна быть бронь на это имя.

Она открывает журнал. И время будто замирает: я смотрю на её руки. Белые, нежные, с той самой бархатной кожей, которую хочется коснуться, хотя бы случайно. На правой — золотистый браслет-скорпион, подчёркивающий опасную сторону её хрупкости. На левой — кожаный браслет с тёмным камнем, отражающим луну. Детали на ней не просто украшения — они как символы, которые вызывают желание разгадать.

Мой взгляд медленно поднимается выше. Тёмная рубашка слегка приоткрыта сверху — три незастёгнутые пуговицы. Достаточно, чтобы воображение сделало шаг навстречу, но не больше. На шее — кулон-птица с распахнутыми крыльями, лежащий на деликатной, почти сияющей коже. Это сияние создаёт иллюзию, будто она сама — источник света.

Она поправляет волосы. Тёмно-каштановые, густые, они струятся шелковым занавесом, и жест этот прост, но в нём больше притягательности, чем в десятках выученных поз. В ухе — серьга-гвоздик, крошечный Сатурн, мерцающий в свете. И в этот момент она выглядит так, словно сама управляет орбитами мужских взглядов вокруг себя.

Мы двинулись внутрь. Зал оказался разделён на зоны: около сорока посадочных мест, в самом центре — фортепиано глубокого коричневого оттенка со стулом рядом, будто ждало своего пианиста. Слева — столики у окна с панорамой города, огни которого мигали как ожерелье на чьей-то шее. В центре — несколько расставленных вразброс столов, создававших ощущение дыхания пространства. А дальше, по правую руку, — изолированные кабинки с мягкой шумоизоляцией, словно маленькие убежища.

Хостес ведёт меня к самой дальней. Я плетусь за ней, как Незнайка за взрослой рукой — смешно беспомощный и в то же время совершенно спокойный. В её присутствии тревога уходит, будто она знает короткую дорогу не только в зал, но и из моих сомнений.

У двери кабины она оборачивается. Лёгкий наклон головы — отточенное, безупречно элегантное движение, будто тысячу раз отрепетированное. И в этот миг я понимаю: в её жесте больше грации, чем во всём антураже ресторана.
Она кивает, едва заметно улыбается — и уходит. А я остаюсь, но ощущение, что часть меня ушла вместе с ней.

Освещение мягкое, тёплое — около 2700K, будто всё помещение дышит золотистым светом. С потолка свисает люстра из филаментных ламп, и их огоньки похожи на замершие искры. Небольшой стол окружён широким тёмным диваном, словно остров уюта посреди зала. Напротив двери — картина Моны Лизы, её загадочная улыбка словно наблюдает за каждым движением.

На столе сервирован английский завтрак и блинчики, щедро политые мёдом. Керамический чайник выпускает тонкую струйку пара, и воздух наполняет аромат сирени и орхидеи, едва уловимый, но ярко выраженный.
Маленькая кружка хранит отпечаток её губ — тонкий след зелёного чая.
София работает за ноутбуком, её пальцы танцуют по клавишам, но мой приход внезапно останавливает эту мелодию. Она поднимает взгляд — и её внимание становится главным источником тепла в комнате, затмевая даже мягкое свечение ламп.

Ей двадцать три — и в этом возрасте обычно ещё ищут себя, но София уже умела быть завершённым образом. Она сидела, словно позировала невидимому художнику, и каждый её штрих был совершенен.

Фигура — как тонкая скульптура, в которой чувствуется школа гимнастики и балета. Даже в покое её тело хранило ритм движений, вложенных в него с детства: прямая осанка, плавные линии, жесты без суеты, как будто воздух вокруг подчинялся её такту.

Очки «кошачий глаз» превращали её взгляд в оружие и украшение одновременно. За их стеклом жили глаза цвета тёплого янтаря, блестящие и умные, но в глубине всегда оставалось что-то детское — лёгкая капризность, тень избалованности, как у девочки, которой привыкли уступать. Это не умаляло её, наоборот — делало её опасно настоящей.