Восьмой

Глава 1. Холодный гул

Я открыл глаза, когда ощутил вкус ржавчины во рту и гулкий, будто чужой, стук сердца в груди. Металл под щекой был холоден, мокр от конденсата и прилипал к коже, как ледяной компресс.

Воздух казался плотным, насыщенным чем‑то неприятно сладким.

Где я? Черт… где я? А… кажется, что-то припоминаю…

«Odyssey».

Корабль класса дальнего следования. Грузовой отсек, капсулы, шесть лет лета на половинном приводе.

Слишком долго, чтобы бодрствовать. Вот почему анабиоз. Вот почему холод в костях.

Ты инженер, Эван. Системы. Циклы. Проверка жизнеобеспечения.

Но эти воспоминания отзывались гулкими ударами, как по пустому металлу.

Я попытался сглотнуть — во рту сухо, язык шершавый, будто его обмазали мелкой пылью. Каждый вдох резал горло.

Легкие еще сопротивлялись первому вдоху после гибернации. Я знал, что должен быть в капсуле, но вокруг — неоновые отсветы аварийного освещения и длинный, давящий коридор.

В голове стучало: зачем я здесь?

«Восход-17»… Миссия простая — первичная колонизация. Мы должны были доставить оборудование и контейнеры с биообразцами на Kepler-174f, планету для терраформирования.

Все — строго по плану. Техническая группа, настройка куполов, запуск систем жизнеобеспечения, подготовка базы для основной волны поселенцев.

Мы завершили работу, вышли с орбиты, передали телеметрию и результаты исследований. Оставался только стандартный полет домой.

Таков был план.

Голова раскалывалась, как будто кто‑то сверлил ее изнутри.

Пульс глухо отдавался в висках, ритм сбивался, и я не мог понять — это мое сердце так бьется или что?

Я приподнялся на локтях, но мир поплыл перед глазами, стены коридора изгибались, как под напором воды.

Синдром пробуждения. Джон предупреждал: шесть лет заморозки — и мозг еще неделю будет со скрипом запускать данные.

Но тогда… почему я не в капсуле?

Наверняка я выбрался оттуда и просто потерял сознание. Конечно, как не потерять от такого…

Я обвел взглядом узкий коридор. Металл на стенах покрыт тонкой коркой инея. Лампы вдоль потолка мигали вяло, выбрасывая пятна бледно‑голубого света на ребра кабелей и труб.

На полу кое‑где виднелись лужицы воды: «кап-кап» — срывалось с потолка.

Двигаться тяжело. Руки не слушаются, ноги онемели. Я оперся о холодную стену и, пошатываясь, поднялся на ноги.

Пальцы прилипли к влажному металлу. Я сжал их, проверяя — работают ли они вообще.

Гул.

Низкий, глухой, с равномерными вибрациями. Сначала я подумал, что так гудела кровь в ушах. Но звук был слишком ровным, слишком… незнакомым.

Волна звука катилась по полу, отдавала в ступни, поднималась по костям. Казалось, корабль «Odyssey» живет собственной жизнью, бормочет что‑то себе под нос.

— Черт, — прошептал я, но звук утонул в тишине коридора.

Я попробовал вспомнить последние минуты перед сном. Как лег в капсулу, как ждал успокоительного шипения газа, как закрывались створки…

Но ничего. Пустота. Черная, липкая. Память будто стерли.

Скрип. Щелчок.

Я вздрогнул. Звук доносился из‑за угла — резкий, металлический, слишком громкий для пустого корабля.

Я сделал шаг, но ноги предательски подкосились, и я упал на одно колено. Изо рта вырвался пар — теплый, белый.

Глоток воздуха дался с трудом, грудь сжалась. Синдром пробуждения, блядь… Конечно. Это пройдет. Должно пройти.

Снова скрип. Длиннее, будто кто‑то медленно пытался открыть ржавую дверь. Или… кто-то тянул за крышку капсулы.

Капсулы. Остальные… Остальные просыпаются.

Я вытянулся, заставляя ноги подчиниться. Сердце колотилось, с каждым ударом пульс бил в висках.

Или это не сердце?

Внутри все вибрировало, как если бы под кожей что‑то пыталось шевельнуться, чтобы найти удобное положение.

Не думай. Двигайся.

Я шел, цепляясь пальцами за прохладные стены, оставляя за собой темные пятна от влаги.

С каждым шагом гул в ушах крепчал, превращаясь в тяжелое ворчание, будто корабль сам затаил дыхание и следил за мной изнутри.

Из-за поворота снова донеслось резкое шипение, металлические щелчки. Я ускорил шаг, но странное ощущение под кожей не оставляло меня.

Словно что-то внутри медленно, неохотно, но неуклонно просыпалось вместе со мной.

Гибернационный отсек встретил меня стенами покрытыми инеем и тишиной, прерываемой редкими щелчками и тяжелым дыханием системы жизнеобеспечения.

Запах здесь был другой. Сладковато‑терпкий, почти как в холодильной камере, но с оттенком чего‑то более… живого.

Я втянул воздух через нос и ощутил в ноздрях неприятное покалывание, какое бывает на морозе.

Сердце в груди продолжало стучать слишком громко, и я снова поймал себя на странной мысли: а мое ли это сердце?

Гул «Odyssey» нарастал. Теперь он был не просто низким фоном — он пульсировал, в такт миганию аварийного освещения.

Шум напоминал дыхание. Прерывистое, тяжелое. Я почти мог представить себе огромную грудную клетку, вздымающуюся где‑то в недрах корабля.

Капсулы, выстроенные полукругом, шипели, как живые, дышащие существа. Их купола покрывал тонкий слой инея, словно морозный налет на стекле.

Я стоял на пороге, наблюдая, как первая крышка с глухим хлопком поднимается. Изнутри вырвался пар, и вместе с ним — силуэт Марты Веги.

Она выглядела так, как и положено командиру: прямая спина, сдержанная мимика, но в глазах мелькала растерянность.

Она явно еще не до конца проснулась. Она выбралась изнутри, опираясь рукой о край капсулы. Кожа на ее лице поблескивала испариной.