Воспоминания о письмах

ГЛАВА XI

В начале мая, прежде чем надолго уехать, Вэнь Яо встретился с Нянь Цзи на балконе второго этажа. Был то канун его отъезда. Вечер был тёплым, лишь изредка кожи касался прохладный ветер, точно шеи ледяные пальцы. Небо окрасилось в фиолетовый, почти чёрный, осыпали его мраморные звёзды, а полупрозрачные облака скрывали белый месяц, подобно туману.

После ужина Нянь Цзи первая поднялась на второй этаж и ждала там Вэнь Яо, обхватив себя за плечи. С умиротворённой улыбкой любовалась она садами домов, которых было так много, что ошибочно их можно было принять за маленький лес. Ей вдруг весь мир представляться стал совершенно пленительным, и она могла долгими минутами наслаждаться самым простым видом из окна или с балкона какого-нибудь чайного дома.

Нянь Цзи не услышала шагов, а потому вздрогнула, когда Вэнь Яо подошёл сзади и накинул ей на плечи плащ болотного цвета.

— Мне не холодно… — смутившись, пробормотала она.

— Но у тебя мурашки, — возразил Вэнь Яо.

Нянь Цзи вцепилась в края плаща и посильнее в него укуталась. Вэнь Яо прошёл к перилам и взялся за них, будто бы залюбовавшись чем-то впереди.

— Когда ты отправляешься? — осведомилась Нянь Цзи после минутной тишины.

— Утром сразу после завтрака, — охотно отвечал ей Вэнь Яо.

— Но куда ты уезжаешь? Случилось что-то плохое?

— Прости, Нянь Цзи, — мягко сказал Вэнь Яо. — Я думаю, будет лучше рассказать тебе обо всём, когда я вернусь.

Она не стала спорить, даже если он сказал так лишь за тем, чтобы никогда ей этого не рассказать. Она произнесла:

— Даже, если я не знаю, куда именно ты уезжаешь, я хочу попросить тебя пообещать, что ты будешь в безопасности. Здесь так много людей, которые волнуются за тебя…

Вэнь Яо повернулся к ней, рука его дёрнулась в порыве, однако он сумел с собой совладать. Он не посмел глядеть дольше мгновения и отвернулся, сильнее вцепившись в перила. Затем уверенно обещал:

— Я обязательно вернусь… — и замолк несмело, будто так и не решился добавить что-то ещё.

Снова балкон погрузился в тишину. Нянь Цзи опустилась в плетёное кресло и качнулась. Вэнь Яо обернулся. Подумав, он встал позади, взялся за спинку кресла и принялся его медленно покачивать. Нянь Цзи хотела спать, потому попросила его перестать. Вэнь Яо убрал руки.

— Вэнь Яо, ты помнишь, что ты мне говорил? — спросила она. — О том, что у тебя плохая каллиграфия, потому что тебе некогда заниматься ею. Разве ты не соврал мне?

Вэнь Яо добродушно усмехнулся.

— Я никогда не разлюблю каллиграфию, — сказал он и вдруг замолк. На Нянь Цзи он не смотрел, но ей показалось, что он заставляет себя не смотреть. Потом он сглотнул и приглушённо закончил, — Просто то письмо было для тебя.

— И всё же, твоя каллиграфия самая красивая из всех, что я видела. Другой бы так не смог.

— Мне приятно, что ты так думаешь, и всё же я на самом деле не занимался каллиграфией уже много лет. Но то письмо я не мог написать иначе.

Нянь Цзи не стала ничего говорить. На мгновение она прикрыла веки, и тут же её настигло желание спать. Тёплый плащ согревал спину и плечи, плетёное кресло всё же слегка покачивалось, мягкая подушка ласкала голову. Вэнь Яо положил Нянь Цзи на плечо руку, принялся медленно его разминать, и она уже не могла заставить себя открыть глаз. Она слышала голос Вэнь Яо: он рассказывал ей о любимых праздниках, о красоте других стран, но потом она уже ничего помнила.

Проснулась она уже утром в своей постели, и оказалось, что проспала завтрак. Вошедшая позже Сяо Е выглядела свежее и радостнее, чем всегда, и извинилась, что забыла вовремя свою барышню разбудить. Вэнь Яо уже уехал. Нянь Цзи не могла быть уверена в том, что он вернётся, ведь, как ей было известно, никто, кроме господина Цзян, не знал о том, куда он отправился. Она злилась на Сяо Е и удивлялась, почему за ней не пришёл никто из семьи Цзян, но всё негодование сохраняла лишь в глубине души.

***

Следующий месяц прошёл для Нянь Цзи в томительном ожидании и постоянных тревогах. Она стала чаще играть в маджонг с Жуй Сянь, госпожой Ли и другими женщинами, чтобы отвлекаться от неспокойных мыслей о Вэнь Яо и Лэ Нине, который давно не присылал ей никаких сообщений: он даже не отправлял простых ответов на её письма, в которых она справлялась о его здоровье и интересовалась, всего ли ему хватает. И по ночам она подолгу не могла уснуть, изнывая от мучительных переживаний. Ей никто не говорил, куда именно увезли Лэ Нина, чем конкретно он занимался в армии, и это вдруг стало пугать её сильнее прежнего: ведь могли не говорить от ужасных подробностей. Нянь Цзи знала, что испытала бы лёгкость, если бы брат написал о своих проблемах, но во всех прошлых письмах он повторял лишь, что у него всё хорошо. Она почти перестала ему верить, но проверить его слова никак не могла, и оставалось ей лишь умерить терзания и постараться довериться ему, уповая на то, что он не посмеет лгать.

Часто в поместье Цзян приходила госпожа Сун. Наболтавшись с госпожой Ли, она просила позвать Нянь Цзи и красочно описывала ей деятельности своего сына Хуан Цзи Шэня: как тот день ото дня пропадает в больницах и спасает жизни всем подряд. Нянь Цзи не знала насколько стоит верить её словам, но предпочитала так и делать, полагая, что, если действительно существует человек, настолько способный в медицине, то в этом уж точно нет ничего плохого.