«восставшая из мести.»

Глава восьмая. Та, что не уехала

Агата проснулась рано. На улице серело, но за окнами стояла зловещая тишина. Ни птиц, ни ветра — только звук её собственного дыхания и еле слышный скрип пола, будто кто-то медленно уходил прочь.

На подоконнике снова лежала записка. Бумага влажная, будто её только что достали из земли:

«Она осталась. Всё видела. И всё помнит.»

Подписи не было. Но кто-то хотел, чтобы Агата пошла дальше.

Степан в тот день ушёл в лес — за дровами, как сказал. Или чтобы не мешать. Агата поняла: ответы нужно искать не только в доме.

Она вспомнила, как однажды мать упоминала про дальнюю улицу, которую в деревне старались не трогать. Будто там всегда было «слишком тихо».

Теперь она знала — за этой тишиной что-то стояло.

Дорога к той улице была заросшей. Заброшенные заборы, покосившиеся дома, вывеска с надписью «Николаевская» — едва читаемая.

У самого последнего дома на краю деревни стоял старый стул. А на нём — женщина.

Сгорбленная, седая, в чёрной кофте и с платком. В руках — чашка. Рядом — чугунок с тёплой картошкой. И глаза… такие ясные, будто время её обошло.

Она взглянула на Агату, будто ждала именно её.

— Поздно ты, дочка… поздно пришла.

— Вы… вы знали Анну Савельеву?

Женщина криво усмехнулась:

— Знала. И тебя, Агаточка, знала. Только тогда ты маленькая была. Слов ещё не говорила, но в глаза глядела, как взрослая. Помню. Не забыла.

— Кто вы?

— Матрёна. Просто Матрёна. Я одна осталась тут. Всех остальных либо смерть забрала, либо страх. А я — приглядывала. Ждала, кто вернётся.

Агата села рядом. Матрёна подала ей горячую картошку, посолила щепоткой из кармана.

— Ты ведь уже поняла, да? Тут не просто смерть была. Тут договор был. Старый, деревенский. С тем, что в зеркале жил. С тем, что по ночам стучал.

Агата замерла.

— Кто он? Что он сделал с Сашей?

— А вот это тебе не я скажу. Это тебе скажет сам дом. Он ещё не всё показал. Только приготовил. Но я тебе одно скажу, внученька... — она посмотрела на Агату с болью. — Анна спасла тебя, но не спаслась сама.

— Она… отдала Сашу?

Матрёна кивнула. Тяжело, будто срывая собственную плоть.

— Ей выбор дали. Один ребёнок — здесь. Другой — туда. И она выбрала тебя. Потому что ты была в ней глубже. Темнее. А Саша… Саша уже начала видеть. Слишком рано.

Агата молчала. В горле стоял ком.

— Ты не злись. Мать не предала. Мать защитила. Но теперь дом требует обратного пути. Кто пришёл — должен пройти до конца.

— И если я не пройду?

Матрёна посмотрела ей в глаза:

— Тогда пройдёт кто-то за тебя. Может, тот, кто придёт за тобой.

Агата встала. Она знала: следующей ночью снова будет сон. И в нём — следующая истина.

Но уходя, она всё же обернулась:

— Матрёна… вы ведь были с ними, когда всё началось?

Старуха кивнула:

— Была. И слышала, как зеркало впервые сказало имя.

— Какое имя?

Матрёна ответила не сразу. Потом тихо сказала:

— Твоё.

Агата уже собиралась уходить, но Матрёна вдруг заговорила снова — уже глуше, как будто сама себе:

— Он не просто из зеркала. Он старше зеркала. Ему нужны те, кто чувствует трещину между мирами. Саша чувствовала, ты — унаследовала. Только теперь всё вернулось, чтобы ты вспомнила.

Агата повернулась, насторожённо:

— Что именно?

— Какой была первая ночь. Твоя последняя с матерью. То, чего никто не помнит… кроме него.

Она достала из складки пальто маленький, пожелтевший кулон. Внутри — сухой цветок и волос. Матрёна протянула его Агате:

— Надень это, когда ляжешь спать. Он тебя узнает. А ты — увидишь настоящее.

— Что будет, если я не надену?

— Тогда он придёт в твоём лице, — ответила Матрёна и отвернулась к дому.

Агата забрала кулон и пошла обратно, чувствуя, как в глубине дома зеркало ждёт её возвращения.