Восточная Морозка

2.Знакомство с семьёй

- Чего это она так долго спит? - раздалось прямо над ухом.
- Умом совсем тронулась, деваха! Видать, сильно я её давеча приложила. Утром будю, а она меня не признаёт, оглядывается, будто в первый раз всё видит, - испуганно ответил знакомый голос. Кажется, это та самая женщина, что будила меня с утра.

Плохо! Получается, я не проснулась, и этот дурацкий сон продолжается? Но всё кажется слишком реальным для сна. Не помню, чтобы во сне так отчётливо ощущала запахи. Одеяло воняет овчиной, а подушка пропитана въевшимся запахом пота.

- И что же теперь будет?

Сквозь полуприкрытые ресницы наблюдаю, как кто-то склоняется надо мной, обдувая лицо несвежим дыханием.

- Не суетись. Может, проснётся, и всё станет как прежде? В любом случае молчи, слышишь? Не вздумай своим подружкам проболтаться!

- Да поняла я! - проворчала та, чей голос звучал моложе. - Не дура! Только, если она и вправду умом тронулась, как такое скрыть? Вдруг голышом по деревне бегать вздумает или ещё чего удумает.

- Не удумает! - уверенно заявляет женщина. - До весны потерпим, посторожим, если что, а весной к бабке её повезём, если понадобится.

- К бабке? - восклицает в ужасе та, что помоложе.

- Хватит болтать, работа сама себя не сделает! - строго велит женщина.

Понимая, что больше ничего интересного не услышу, обмозговав ещё несколько минут происходящее, решаю «проснуться».

Небольшая комната, деревенский, не самый богатый дом. Бревенчатые стены, посреди комнаты - тяжёлый стол с вышитой огромными красными цветами скатертью. Вокруг стола расставлены длинные лавки с вышитыми плоскими подушечками. В углу комнаты стоит огромный сундук с висячим замком, разрисованный красными цветами и мелкими зелёными листочками. Над сундуком прибита полка, с которой свисает вышитое покрывало. На ней аккуратно сложены тарелки и вазы. Напротив моей лежанки - дверь, похоже, в другую комнату, а входная дверь находится прямо напротив стола. В общем, как говорится, бедно, но чисто.

Встаю с кровати, потягиваюсь - непривычно спать на жёстком матрасе. Размяв шею, осматриваюсь в поисках верхней одежды и обнаруживаю что-то похожее на сарафан и широкие шаровары с вязаными носками на полу. Кстати, я одета в длинную рубашку без пуговиц. Выглядываю в окно и понимаю, что это точно сон.

За окном - настоящая русская зима со всеми атрибутами: снег, дети, играющие в снежки, сани с красными колокольчиками, повозки, снующие туда-сюда. Всё в старинном стиле, но что-то во всём этом меня смущает - кажется знакомым. В Баку такого снега я отродясь не видела. Нет, снег, конечно, выпадает, полежит пару-тройку дней, парализует весь наземный транспорт, сгоняя всех в метро, а потом, долго чавкая противной жижей под ногами, исчезает, став ещё одним метеорологическим разочарованием.

- Проснулась? - раздаётся строгий голос от входной двери. В комнату заходит та самая женщина, а следом за ней девушка. Обе в сарафанах, похожих на мой.

- Кто вы такие? - обращаюсь к ним, выпрямляясь и пытаясь выглядеть максимально уверенно.

- Матушка, она и вправду тронулась умом! - округляя и без того круглые глаза, громко шепчет девушка.

- Так, присядем, - указывая на стол, предлагает женщина и, дождавшись, пока мы усаживаемся, спрашивает: - Что ты о себе помнишь?

- Я бы хотела услышать всю информацию от вас и с подробностями, пожалуйста, - отвечаю, продолжая разглядывать маму с дочкой.

В общем, картина моей жизни оказалась довольно ясной. Эта женщина - моя мачеха, зову её Евдокия Никитишна, мне полагается звать её «матушка». Моя сводная сестра - Марфа Ивановна, старше меня на пару лет, то есть ей двадцать, а мне, выходит, восемнадцать. Мой отец, овдовев, женился второй раз на Евдокии не по большой любви, как я понимаю, а из чисто практических соображений: за ребёнком присмотреть, за домом и так далее.
Отца моего зовут Пётр Лукич, а маму звали Мария Захаровна. Умерла она вскоре после моего рождения, но, по версии мачехи, отец женился на ней также не по большой любви, а из-за наследства. Этот дом, кстати, тоже - наследство моей мамы.

Пока мачеха рассказывала всё это, Марфа накрывала на стол: молоко, хлеб, сметана, масло, яйца. Нормальный такой, привычный завтрак. Даже вилки и ложки имеются, хотя и деревянные.

Вскоре вошёл отец - хмурый, неухоженный мужчина лет шестидесяти на вид, с жидкой седой бородкой и зверски пахнущий потом.

- Через две недели ярмарка, - сообщил он, ни на кого не глядя. - Надо бы подготовить поделки на продажу.

- Так давно вышили платочки, навязали носочки, можно ещё пряников напечь, - предложила Марфа, пока мачеха с интересом смотрела на меня.

В ответ я лишь пожала плечами. Если та надеялась, что при виде любимого батюшки я неожиданно что-то вспомню, то была разочарована.

- Надо сходить к бабке! - наконец произнесла женщина и, указывая на меня, добавила: - Настя вчера ударилась головой об косяк двери и потеряла память.

- Как так? - соизволил поднять на меня взгляд папаша.

- Не помню, - отозвалась я, глядя в его голубые, как небо, и пустые, как вакуум, глаза.

Мужчина растерянно посматривал то на меня, то на свою жену.

- Бабка дорого возьмёт! Мы не потянем, - пригнувшись к столу, произнёс он. - Авось, само пройдёт.

- Авось - наше всё! Да, батюшка? - весело спросила я, замечая, как у всех сидящих за столом от изумления округляются глаза.

- Так… Как же? - замялся батюшка.

- Придётся продавать корову. Если Настя и вправду с ума сошла, с нашей семьёй никто связываться не станет! - отрезала мачеха. - А мне ещё Марфушеньку замуж выдавать. Весной сваты должны прийти.

Ну, ясно. Ради любимой дочки и потратиться можно. Ради меня бы никто тратиться не стал.

- А что за бабка? И сколько она возьмёт? - спросила я, пытаясь избавиться от иррациональной обиды за девушку, то бишь, за себя любимую.

- Никто не скажет наперёд! - настороженно оглядываясь, прошептала сестрица.