Восточный плен

Глава 9

Разия
Сижу на краешке дивана и тереблю край халата — словно проверяю, точно ли он на мне.
Он на мне. Но ощущение — будто я всё ещё в том белье… И ничего больше. Как будто сижу голой перед ними. Перед своими родителями. Голая и раскрытая. Как книга, в которой всё ясно и чётко написано.
И они читают. С лица. С шеи. С запястий. Считывают по засосам, на тех местах, что невозможно скрыть, по следам, по моему дыханию и даже по чужому запаху, что всё ещё исходит от меня.
Я вся — как одна большая улика. Как признание без слов.
Только вот всё это в голове у них не укладывается. Они до сих пор еле переводят дыхание, все ещё держат левую грудь, унимая сердцебиение и опускают веки, успокаивая пошатнувшуюся нервную систему. Потому что всего пару часов назад в их голове было что угодно:
• покончила собой,
• ушла бродяжничать в горы,
• подалась к бомжам,
• попала в психушку.
Но только не это. Только не — «продала своё тело».
А они именно так сейчас и думают. Потому что именно это и прочитали.
Папа все ещё хмур. Хочет задать главный вопрос, но мама удерживает взглядом. Для её главное, что я жива здорова и…вроде бы как, не несчастная. Далеко не несчастная.
— Где ты была? — наконец спрашивает папа. Голос тяжёлый. Как приговор.
Я делаю вдох. Глубокий и долгий. Будто пытаюсь раздуться и взмыть в небо, как воздушный шар. Улететь, лишь бы не отвечать.Но боюсь: даже если раздуюсь, всё равно не улечу. Стыд — как балласт. Тянет вниз, давит на грудь. Заставляет мечтать провалиться сквозь пол.
— Где ты провела эту ночь?! — голос папы срывается. Он почти краснеет от ярости.
Врать — смысла нет. Любая версия прозвучит слабее правды.
— В отеле, — отвечаю тихо. Почти шепотом.
Тишина. Та, что звенит в ушах. Та, в которой дышать трудно.
— Что ты там делала? — хрипит он, с усилием.
Поднимаю взгляд.
— Я была с мужчиной.
Грохот. Оглушительный. Папин кулак с силой врезается в стол. Посуда дребезжит. Ложки летят на пол. Мама судорожно хватается за грудь обеими руками.
— Кто он?! — ревёт папа. — Кто он?! Говори! Он принудил тебя? Заставил? Где он?! Я найду его — и убью! Или заставлю ответить! Никто не смеет прикасаться к моей дочери… не имея на то законного права!
Его голос — как раскалённое железо, от которого воздух в комнате становится горячим. В комнате нависает немыслимое напряжение.
— Папа, не надо, — тихо прошу. — Ты не сможешь призвать его к ответу. Он… он женат и только что улетел в свою далекую страну. Он иностранец.
— Что?! — папа отшатывается, будто я ударила его.
Смотрит почти отрешенно. Словно оказывается от меня.
— Никто не принуждал меня. Я сама решила… Решила провести ночь с мужчиной, чтобы… чтобы родить от него ребенка с — добавляю тихо, почти шепотом.
— Как родить? — хрипит в шоке. — Какого ребенка?
— Своего ребенка, папа. И ничего больше. Без мужа, вот так — сама. Для себя. Как тётя Мая, помнишь? Ты сам ей говорил: «Да родила бы уже от кого-нибудь — поможем всем гарнизоном поднять твоего ребёнка». Она так и сделала. Никто же не знает, от кого Арайка… но она счастлива. С Арайкой она по-настоящему счастлива.
— Так… — все ещё хрипит, все еще в шоке. — Так ей уже сорок было. И стервой была непревзойденной. Весь штаб выл от её бумажек. Бюрократка долбаная. Декрет стал единственным спасением для всего гарнизона.
Он шумно вдыхает. Смотрит на меня уже другим взглядом — болезненным, жалящим.
— А у тебя? У тебя вся жизнь впереди! Ты выйдешь замуж. Родишь детей. Всё будет. Зачем? Зачем ты на это пошла? Зачем так себя… унизила?
Опять вздыхает, блуждает взглядом по комнате, а затем снова бросает его на меня. Пронзает им.
— Это тебя сестра надоумила? — прищуривается. — Как всегда жаловалась на мужа, что он с утра до вечера пашет. И мол дети ему не нужны, да?
— Папа, при чём тут Сания?
— А при том, — резко отвечает он, — что не раз слышал от неё: «вернуть бы всё назад — вообще бы замуж не вышла». — злобным голосом пародирует старшую дочь.
Я тяжело выдыхаю.
— Папа… Я уже была замужем. Я знаю, что это такое. И я действительно больше не хочу туда. Не из-за Сании. Не из-за её жизни. А из-за своей. Я вышла замуж по любви. По молодости. По наивности. Может, как ты говорил — по глупости. И да, как и в любой семье, у нас было разное: и радость, и ссоры, и обиды. Но я любила. Любила сильно. И ради этой любви — многое терпела. Только теперь… — я замолкаю, подбираю слова. — Теперь я не хочу терпеть. Я хочу — просто любить. Но не постороннего мужчину. А своего родного ребёнка.
Отец молчит. Долго. Смотрит на меня так, будто впервые видит. Будто не узнаёт. В его взгляде всё смешалось — тревога, обида, недоумение и какая-то глухая, упрямая боль.
Он шумно вздыхает, но слов не находит. Только хватает чашку и тут же ставить её с таким стуком, что та едва не трескается.
— Всё это… — наконец говорит. Глухо. Почти шёпотом. — Не укладывается у меня в голове… Пойти и переспать с мужчиной, чтобы потом стать матерью-одиночкой… — произносит эти слова медленно. Будто с трудом. Будто сами они царапают горло, пока он их выдавливает.
— Что за мужчина? — голос вдруг становится резче, громче. — Ты хоть знаешь его? Где познакомилась? Кто познакомил? А вдруг он какой-нибудь потомственный шизофреник? Или ещё хуже?
Папа уже встаёт с кресла, начинает расхаживать по комнате, будто ищет выход… из неё.
— Как можно вот так пойти и переспать с… с иностранцем? Он кто?! Чёрный?! Индус?! Или турок с рынка, который обещал тебе гранат в подарок? Где ты его нашла? Ты же не могла переспать с первым встречным.
— Переспала, — говорю и сама не верю, что произношу это слово отцу даже без дрожи в голосе.
Стыд накрывает, готова провалится сквозь пол, но смотрю ему в глаза. Твердо и уверенно.
Он молчит. Не шевелится. Лишь смотрит на меня с каким-то обреченным взглядом. На лице смесь разочарования, напряжения и боли. Я разбила ему сердце.
— Сестра в курсе? — тихо спрашивает он.
— Нет, она ничего не знает. Никто не знает, — уверенно качаю головой.
Он смотрит на меня ещё пару секунд — молча. Губы сжаты. Скулы напряжены. В глазах — та самая боль, которую я больше не могу видеть.
— Уедешь с нами! — роняет резко, почти как выстрел. Словно отдаёт приказ. И не допускает возражений.
А я моргаю, не понимая.
— Куда? На Кубу?
— На Кубу. Проведёшь эти полтора года с нами. Это лучше, чем… — он не договаривает. — Чем здесь. Чем эта… самодеятельность.
— Я не хочу на Кубу! — вырывается у меня. — Зачем? Что мне там делать?
— Знакомиться, — он сужает глаза. — С потенциальными женихами.
— С кубинцами?! — чуть не смеюсь от абсурда.
— С сотрудниками посольства Казахстана в Гаване! — отрезает он. — Там толковые ребята. Умные. Образованные. Свободные! — выкрикивает последнее слово . — А не такие, что пользуются наивностью глупых девчонок, потерявших голову от горя, а потом испаряются в небе, как самолёт.
Он делает шаг вперед и комната будто сжимается.
— Я твой отец, — говорит уже тише, но так, что это слышно в каждом углу. — И теперь снова отвечаю за тебя перед Богом, — рассекает воздух указательным пальцем вверх. — Ты выйдешь замуж как положено. С честью. С достоинством. Не позоря моё имя, — делает паузу. — Я не так тебя растил.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Тяжело. Будто сквозь меня. Затем резко разворачивается и уходит. Дверь за ним не хлопает — просто тихо захлопывается. И от этого на душе становится только хуже
****
— Ну ты даёшь! Уснуть так, чтобы не слышать звонок в дверь! — говорит Сания, захлопывая за собой кухонную дверь.
Это — официальная версия, легенда, которую папа срочно сочинил для старшей дочери, чтобы не объяснять, почему они среди ночи искали меня как пропавшую без вести.
А по ней видно , что ночь удалась — голос сестры бодрый, почти весёлый. Сама вся светится изнутри: сытая и довольная. Эндорфины бьют ключом.
— Ну, бывает, — пожимаю плечами. — А ты почему не отвечала?
— Ну-у… — тянет она, слегка теряясь.
— У косметолога ночевала?
— Нет, у любовника, — мгновенно парирует. — Чё, не веришь? — тут же замечает мою усмешку.
— Верю, верю, — усердно киваю. — Даже если скажешь, что всех своих детей родила от любовника — тоже поверю. Твоего мужа ведь вечно нет дома: то командировка, то совещание… Кто-то же их тебе делает.
Сания закатывает глаза, но усмехается.
Она пришла вовремя. Очень вовремя. Папа как раз начал понемногу отходить, но всё ещё иногда сокрушённо вздыхал, глядя в пол. Будто вспоминал, как «предали» его солдаты. Но стоило за дверью раздаться детскому визгу, — всё: ранение забыто, бой отменяется.
А уж когда на пороге появился он — внук с гордым именем Димаш и «достоинством» на полподгузника — всё остальное перестало существовать.
Папа всегда мечтал о сыне. А когда Сания, после четырёх дочерей, родила мальчика, началась настоящая война дедов за право вырастить из джигита «настоящего джигита».
Папа даже уверен, что его «ссылка» по обмену опытом на военную базу на Кубе — чистая подстава от свата. Чтобы убрать конкурента.
Вот он и прилетел. На целую неделю. С пересадками, с чемоданами, уставший, но сияющий. Ему надо всё успеть: застать праздник внука, вручить подарок, сделать фото и — главное — дать пару дельных наставлений. Не важно, что тот ещё не разговаривает и не понимает ни слова. Дед своё скажет.
А я… я как будто проснулась. Домик в горах остался где-то там, за туманом. Приезд родителей вырвал меня из иллюзии и швырнул в реальность.
Громко, без спроса.
Как напоминание: шанс был. Я его взяла. Но судьба не любит, когда на неё садятся верхом. Злоупотреблять — опасно.
*****
Данияр
— Старик, ты просишь невозможное, — Саныч сразу отнекивается, едва я заикаюсь про записи с камер в «Royal Club».
— Саныч, как мне её теперь найти?! — рычу в отчаянии.
— Кого? Объясни, пожалуйста, по-человечески. Я ещё не успел заехать в город, как сразу к тебе примчался. А ты с порога: «Дай записи камер!» Какие камеры, брат? Их официально вообще не существует!
— Я ищу девушку. Мы познакомились в этом чёртовом казино. Я знаю, у тебя есть доступ к системе распознавания лиц — ты сможешь найти её.
— Она что, деньги у тебя стащила?
— Нет… сердце! — взрываюсь. — Сердце она мое стащила, Саныч, — говорю чуть тише. — Сердце!
Саныч смотрит пристально. Видит, что я не прикалываюсь. Уголки губ предательски дёргаются — вот-вот улыбнётся. Но мой хмурый взгляд прибивает даже его легкомыслие.
— Я уже два дня как не свой, — выдыхаю, опуская взгляд на ладони, сжимаю их в кулаки. — Она исчезла. Ни телефона, ни адреса, ни фамилии. Как будто и не было вовсе.
Я поднимаю глаза, встречаю взгляд Саныча, но там только удивление и усталость.
— Я пришёл в этот Роял даже не успел рот открыть — меня уже выставили на улицу. А в Ритц сказали: «только по официальному запросу органов». Чуть не накатали заяву за попытку подкупа.
Саныч разводит руками и приподнимает брови, глаза будто из орбит лезут.
— Подожди… — он моргает, пытаясь понять. — Ты снял бабу в Роял, а потом повёз её в Ритц?
Я откидываюсь на спинку стула и устало выдыхаю.
— Я её не снимал, — голос становится тише, почти шёпот. — Она не проститутка.
Я начинаю рассказывать, как всё было — без прикрас, без героизма. По-честному. Саныч сначала молчит, слушает, но с каждым моим словом его глаза становятся всё шире — будто сейчас не только из орбит, а вообще из черепа вылезут.
— Теперь я вообще не знаю, что думать, — выдыхаю. — Может, её муж всё понял… свернул ей шею… и в лесу где-нибудь закопал.
Саныч хрипит, почти сипит:
— Охренеть… Старик, ты че творишь? Замужняя, мать твою. Да ещё с таким блядским именем — Жанна. Там по определению ничего хорошего не будет. Все Жанны, которых я знал…
Он подаётся вперёд.
— Помнишь Алика из “Прослушки”?
Киваю. Был такой.
— Он женился на Санькиной подруге. Жанна её зовут. Так вот, чувак ей прослушку в машину влепил. И что ты думаешь? Там вся камасутра на колёсах — с чужим мужиком. Трахались прямо в детском кресле, на заднем сиденье. Там не то что на развод — на уголовку хватило бы.
Саныч смотрит на меня с сочувствием и качает головой.
— Жанна, блин… Это диагноз, — морщится он.
— Она не такая, — заявляю.
Усмехается.
— Саныч, с тобой или без — я её всё равно найду. Просто без тебя на это уйдёт чертовски много времени.
Я смотрю ему в глаза, но не вижу там согласия. И мне остается только одно — давить на совесть.
— Ты когда-то просил меня — не как начальник, а как друг — помочь тебе найти твою женщину. Теперь я прошу тебя. Как друг.
— Что, реально цепанула?
— Ты не представляешь, на сколько, — выдыхаю. — Спать не могу. Жрать не могу. В голове — только она. Готов весь этот мир разнести, если с ней что-то случилось.
Он тяжело вздыхает, откидывается на спинку, бормочет:
— Ох, Даник… Где тот благородный тюрок в тебе, который никогда на чужое не позарится?
— Это — моё! — говорю твердо. — Она — моя! И если сейчас ей нужна помощь…
— От кого? — бурчит.
— От мужа. От жизни. Может, он её бьёт. Что мало таких среди “благородных тюрков”?
Саныч молчит. А я жду. Не давлю. Не уговариваю. Потому что знаю — даже если он откажет, буду её искать. Один.
Он, наконец, выдыхает:
— Ладно… Ритц пробью. Когда это было?
— Во вторник.
— Во вторник? — переспрашивает, уже копаясь в памяти. — Окей. Но вот Роял — забудь. Там камер нет. Вообще.
— Да брось, Саныч, — усмехаюсь нервно. — Когда надо, камеры из воздуха появляются. Закон вообще-то требует такие места снимать круглосуточно.
— Ты не понял, братан, — Саныч смотрит на меня серьёзно. — Это подпольное казино и туда ходят те, кто пишет эти законы. И про требования камер. И про запреты казино.
Я сжимаю челюсть:
— Охриненно.
— Ну а ты хоть что-нибудь про неё знаешь? Кроме того, что зовут, как грозу всех браков?
— Шутила, что у неё пятеро детей и муж в вечных командировках, — вздыхаю. — Больше — ничего. Всё в тумане.
Саныч зависает, потом взрывается:
— Пятеро?! — у него глаза как на тумблере включаются. — Вот же сука… — хрипит, откашливаясь. — Муж по всей стране колесит ради семьи, а она с пятью детьми — по казино! А потом налево!
Он хватает телефон, что-то быстро набирает, прижимает к уху.
— Ты где?… А чего видео не включаешь?… Не, просто… Я уже в городе. Скоро буду. Целую.
— Не доверяешь? — ухмыляюсь, уже поняв, кого он проверил.
— Ей? — кивает на телефон. — Ей доверяю. А вот мужикам — ни хрена. А они на неё, сука, смотрят, как волки. А она до сих пор как девчонка. И фигура, и глаза — будто не десять лет прошло, а один. Не скажешь, что пятерых родила. Гены, мать её… — он усмехается. — В прямом смысле: гены матери. Та тоже моложавая, красивая. И дочери в неё пошли.
Глаза Саныча вдруг прищуриваются — видно, идея родилась:
— Слушай, Мурыч, а давай я тебя с её сестрёнкой познакомлю? Красотка — бомба. Такая же, как моя Санька.
— Не-не, старик, — усмехаюсь, поднимая руки. — Вот такая же, как твоя Санька — точно не надо. Спасибо.
— Не, ну она нормальная, — тут же парирует Саныч и сам же смеётся. — Шпионские расследования под видом проститутки не ведёт. Ты ж её видел, когда мы флешку доставали.
— Её видел? — хмыкаю. — Я искры в глазах видел.
— Ну, помнишь её?
— Её — нет. Швабру и ведро — да. Она же была мелкая совсем. Лица даже не разглядел — заехала мне сразу шваброй. Ещё и орала, как сумасшедшая. Извини, Саныч, но… — наклоняюсь вперёд, будто собираюсь доверить тайну, — похоже, у вас там вся семейка слегка по фазе.
Саныч вздыхает. Слегка усмехается. Но я улавливаю некую горечь в этой усмешке.
— Девчонка выросла, — тихо говорит он. — Вышла замуж, а год назад вдовой стала.
Я сразу вытягиваюсь:
— Сожалею… Что случилось?
— Утонул. В реку сорвался. Машина… Всё как в кино. Тело до сих пор не нашли.
— Блин… — я морщусь. — Соболезную.
— Да мы с ним почти не общались, — Саныч смотрит в сторону, будто вспоминает. — Странный был мужик. Может, из-за разницы в возрасте, — пожимает плечами, — но общий язык мы так и не нашли.
Он медленно выдыхает.
— Сразу после свадьбы увёз её к себе, в деревню. Ни образования, ни работы — на голой любви строили счастье. Я тогда подумал: не протянет и года. Сбежит. А она осталась. Представляешь?
Пока его родители были живы — ухаживала за ними, тянула хозяйство. А условия… — он криво усмехается, — в доме только электричество. Всё остальное — во дворе.
Пауза.
— Они с Санькой, как будто в противоположные миры попали. Одна — в доме полной чашей, в салонах и с нянями. Другая — в резиновых сапогах и с коровой.
Даже с детьми всё наоборот.
— У них не было?
— Нет. Не получилось. Сколько ни пытались — пусто.
Он замолкает. И я молчу тоже. Дети — тема больная и для меня.
Саныч шумно выдыхает, будто хочет разрядить паузу:
— Ладно. Хватит грусти. Завтра как раз на дне рождения у малого познакомлю тебя с ней. Отвечаю, забудешь ты свою Жанну.
— Звучит как угроза, — усмехаюсь, — Если она ещё раз заедет мне шваброй, я забуду не только Жанну, но и свое имя.