Восточный плен

Глава 12

Санжар
— Шеф, как вы и просили, записи с камер в холле «Ритц», — Айдос протягивает флешку и аккуратно кладёт её на стол.
— Смотрел? — поднимаю на него хмурый взгляд. Не просто вопрос — предупреждение.
— Нет. Как вы велели — получил и сразу к вам.
— Спасибо, Айдос. Свободен.
Он исчезает за дверью, а я подключаю флешку к ноуту. Примерно знаю, что там будет. Интуиция не подводит — на экране сразу вылезает моя физиономия крупным планом. Ещё бы надпись влепить сверху: «Санжар Назаров».
И как я теперь покажу эту запись Данику? Я же вроде бы как на совещании у министра был. А тут выяснится, что с женой как с любовницей в отеле встречался. Да ещё и выгляжу так, будто только что с фотосессии для рекламы презервативов вышел.
Санька тоже — как будто специально на камеру позирует. Не, не, могу я эту запись другу показать. Не поймет.
Черт. Не знаю, как выкрутиться. Жена тоже мне со свой ультиматумом: «Либо ночь в отеле, либо я переезжаю в Лялькину комнату». Выбрала момент, блин.
Перематываю. Смотрю весь вечер — внимательно, как следак. Ничего подозрительного. Один момент зацепил: после нас во второй лифт заходит какая-то женщина. Лицо прячет — очки, шляпа. Хрен его распознаешь. Плащ — ну прямо как у моей тёщи. И фигура тоже… будь я параноиком — подумал бы, что это она.
Смешно от одной мысли.
На секунду мелькнула мысль про Разию. Но она — вообще в глухом пролёте. Эта версия ещё глупее и абсурднее, чем про её мать. У Разии затяжной траур: из квартиры не выходит, с людьми не общается, свет боится, как вампир. А Даник её вообще не впечатлил. Даже нормально поздороваться и познакомиться — и то не соизволила. Мурыч тоже, хорош, понёс какую-то ахинею про жену. Я так и не спросил у него до сих пор, что это было.
Скидываю Данику фрагмент — фото, как девушка заходит в лифт.
«Твоя?»
Вместо ответа входящий звонок?
— Ты нашел её? Выяснил кто она? — голос почти в надрыве от волнения.
— Слушай, брат… — мну слова. — Лицо не видно. Она будто знала, где камеры. Почти всё время в слепой зоне.
— Скинь мне запись! — требует.
— Хорошо. Не клади трубку.
Быстро вырезаю тот кусок — как она в лифт заходит, затем как идёт по тёмному коридору пятого этажа. Отправляю.
Смотрит, затаив дыхание, а потом выдает:
— И всё? Это всё, что есть? А где момент, как она в отель заходит? Где наружные камеры?
— Даник, таких записей нет, — говорю спокойно, потому что их реально нет. — Внешние камеры сняли на замену. Старые были аналоговые, сейчас ставят цифровые. Накладка.
— Блядь… — тяжело выдыхает. — Саныч, ну зачем ты мне мозги ебёшь? Скажи прямо, если не хочешь в это лезть.
— Даник, я ради тебя хоть весь город переверну. Но, честно… она того не стоит. Давай вечером пересечёмся, в баню сходим, попаримся. Девочек вызовем… — кидаю идею, от которой он раньше никогда не отказывался.
— Да иди ты в жопу со своей баней и девочками! — говорит без крика, без злости, в голосе просто полное разочарование.
И гудки. Он отключился.
Смотрю в экран и не понимаю, как можно было так вляпаться. Он же не был таким. Женщин менял чаще, чем трусы. Легко, без заморочек, с ухмылкой. Надо мной подшучивал, когда Санька появилась в моей жизни.
Не знаю, какой была его семейная жизнь, но внутри у меня всегда жила уверенность: Даник и серьёзные отношения — понятия несовместимые.
Ладно. Пусть побесится. Переждёт.
Немного побушует — и остынет. Ещё никто не умирал из-за бабы. Забудет.
******
Данияр
Настроение — ни к чёрту. Саныч подвёл. Хоть самому просись обратно в Комитет и ищи её.
Только если вернусь — будет не до поисков. Снова погрязну в болотах коррупционных схем, договорняков и прочих подковёрных игр.
И потом — возьмут ли? После стольких лет за бугром? КНБ — это не проходной двор. Там уже другие порядки, другие лица. Меня, может, и помнят, но не факт, что ждут с распростёртыми.
Может, к Мажитову пойти? Он человек влиятельный. С «Рояля» не только записи с камер достанет — он мне полное досье на Жанну соберёт. Такое, что там будут указаны все её прививки, любимая паста и какому сорту винограда она отдаёт предпочтение в сентябре.
Если кто и найдёт её — так это он.
Всё. Решено. Иду к Мажитову.
Разговор в прошлую субботу, мягко говоря, не задался. Я отказался брать его дела, он — отказался это понять.
Дал мне время подумать. А я дал понять, что думать тут не о чем.
Придётся переговорить ещё раз. Ради неё. Всё — ради неё.
Даже позвонить Мажитову не успел — опередил.
«Жду тебя в 20:00 у себя», — сухо пришло от него.
Без лишних слов, как всегда.
Еду. В голове уже крутится план разговора — точный, выверенный. Понимаю: Аслан не поймёт. Не одобрит. Может, даже пошлёт. Он ведь не принял наш развод. Считает, что мы поторопились, поступили глупо.
Он не просто надеется — требует: пересмотреть, сойтись, “спасти семью”. Будто это сделка, которую можно обсудить и подписать.
Проезжаю охрану у ворот — кивок, и шлагбаум послушно ползёт вверх.
Мажитов живёт так, будто подписал контракт с будущим: дом — крепость, техника — такая, что Министерство обороны позавидует, охрана — будто каждый день ждут государственный переворот.
Он — серый кардинал в вопросах денег, власти и передела собственности. Там, где рушатся семьи и бизнесы, он подписывает новые контракты.
Поднимаюсь по ступеням, и не покидает ощущение, что иду прямиком к самому дьяволу — продавать душу.
Захожу в холл — и реально вижу его. Дьявола в женском обличии.
Мира стоит, будто только что сошла с подиума — с той же гордой осанкой и липкой, натянутой улыбкой, от которой меня уже тошнит.
Смотрит, будто ждёт, что я кинусь к ней на встречу, упаду к ногам и буду рыдать: «Скучал, жить без тебя не могу».
То, что я был верен, носил её на руках, не давал ни единого повода сомневаться в себе и всегда доказывал, насколько она мне важна, — это не про слабость. И не про зависимость.
Это про уважение.
Про отношение к человеку, которого я, по глупости, считал частью своей души.
— Здравствуй, — произносит она, когда становится ясно: падения к ногам не будет.
— Не ожидал тебя увидеть, — спокойно отвечаю, засовываю руки в карманы. Жест предельно понятный: ни объятий, ни поцелуев. Прикасаться к ней противно.
— Ты совсем не рад меня видеть? — сама идет навстречу, искренне удивляясь моей холодности.
Улыбается так, как будто всё, что между нами было, стерлось с её памяти после перелёта бизнес-классом.
— Брось, Дэн, — голос мягкий, почти ласковый. — Мы оба тогда погорячились. Я была зла. На тебя. На себя. То, как ты просто взял и вычеркнул меня из своей жизни — это больно, и в порыве… я подписала эти чёртовы бумаги. Но я не собиралась рушить наш брак. Пр-прости меня… — говоря это, кладет руки мне на грудь.
Последние слова даются ей с трудом. Слишком горькие для её гордости.
— За что? — усмехаюсь. — Я благодарен тебе.
— Благодарен? — переспрашивает она, немного теряясь.
— Да, за те восемь лет, что мы были вместе. За то, что была мне верной женой… подругой, партнером. Просто за то, что была рялом, — усмехаюсь. — Временами. Когда находила место для меня в расписании между перелётами, ужинами, встречами и салонами. И — главное — за то, что в итоге открыла мне глаза. Я жил как во сне. А теперь проснулся.
Я хватаю её за запястья и мягко отодвигаю. Сам удивляюсь — как будто срываю с себя пелену. Прожили вместе почти десятилетие, а ощущения, что не знал её никогда. Пустота на душе.
А с Жанной…
С Жанной уже после первой ночи понял — она родная. Та, которую всю жизнь искал. Будто знал её раньше, ещё до нашей встречи в «Рояле».
— Голубки снова воркуют? — раздается голос Аслана. — Что вы в холле стоите, будто других мест в доме нет для интимных разговоров? — хмыкает. — Пройдёмте в кабинет. Позже поговорите наедине. У меня есть, что вам сказать.
Он разворачивается и идёт первым. Мы с Мирой молча следуем за ним, и я вновь оказываюсь в мрачном кабинете, воздух в котором настолько тяжёлый, что, кажется, им можно гвозди забивать.
Этот кабинет не просто комната — это алтарь его власти. Здесь он решал судьбы. И, кажется, собирается решить нашу.
Мажитов садится. Достаёт из ящика бутылку коньяка и три бокала. Разливает молча. Глаза у него странные — сухие, но не холодные. Не блестят. Пустые.
— Не удивляйтесь, что я вас собрал, — начинает он. — На это есть веская причина.
— Аслан, — перебивает его Мира. — Если это очередная попытка вернуть нас сюда…
Он поднимает руку. Тихо, но жёстко:
— Помолчи. Выслушай меня.
Он берёт бокал, смотрит на него, будто ищет в янтарной жидкости слова. Потом произносит:
— У меня рак. Третья стадия. Лимфома.
Тишина. Даже кондиционер будто выключился.
Я сжимаю бокал. Мира резко опускается в кресло.
— Шутка? — тихо спрашивает она, почти выдыхая.
— Нет, Мира. К сожалению — не шутка. Диагноз подтверждён в Германии. Месяц назад.
Пауза. Он допивает коньяк.
— Осталось… ну, как повезёт... Год. Может, два. Химия — так себе, толку мало. Да и устал я.
Он подаётся вперёд, смотрит на нас спокойно. Голос твёрдый, без надрыва:
— Поэтому давайте обойдёмся без театра. Ни времени, ни желания смотреть, как вы тут пытаетесь что-то доказать друг другу — НЕТ. Я позвал вас не мириться. Я позвал вас, чтобы сказать: хватит сжигать время. Оно — конечное.
Мира не знает, что сказать. Руки дрожат. Я впервые вижу её такой — потерянной.
А я сижу и чувствую, как внутри что-то перекраивается: Аслан — один из самых сильных людей, которых я знал. И теперь он — на обратном отсчёте.
— Вы должны быть снова вместе, — говорит он как приказ, затем переводит взгляд на меня. — Данияр, ты знаешь, я не святой. Политика, бизнес, активы — всё это годами проходило через мои руки. Где-то легально, где-то — как получалось. Вся система держится на доверии. И на балансе. Сейчас, когда я уйду, баланс рухнет. Вопрос времени. Они начнут делить то, что не сумеют удержать.
Я уже поднимаю руки — заранее зная, к чему он клонит.
Я — пас. Вот мой ответ. Даже слов не надо — жест сам за себя говорит.
— Ты не можешь отказаться, — говрит спокойно, но с нажимом. Не угроза, нет. Констатация. Будто на шахматной доске просто не осталось других ходов.
— Почему? — усмехаюсь, но в голосе уже нет легкостью, одно раздражение. — Я бывший муж твоей племянницы, а не твоя собственность.
— Ты — человек слова, Данияр. А ещё ты — человек долга. Или я что-то путаю? — он откидывается на спинку кресла и скрещивает пальцы, будто уже поставил точку.
— Долг кому? Тебе? Ей? — киваю в сторону Миры.
— Себе, — спокойно отвечает он. — Своей семье. Своим будущим детям.
Будущим детям?..
Что-то внутри меня щёлкает, как спусковой крючок.
Я выдыхаю, откидываюсь назад и вдруг смеюсь. Не потому что смешно — потому что абсурдно. Горько. Жжёт изнутри.
— Будущим детям? — повторяю, чуть не подавившись. — Мои будущие дети не будут иметь к тебе никакого отношения.
— Данияр, ты не можешь отказаться от этого! — неожиданно, почти срываясь, влезает Мира.
Я поворачиваюсь к ней резко.
— С какого перепуга?
Она смотрит прямо. Дышит быстро. И в этой тишине я почти слышу, как у неё гулко стучит сердце.
— А с такого, — выдыхает, — что у нас БУДЕТ ребёнок.