Восточный плен

Глава 13

Аслан
Мира ничуть не изменилась. Всё такая же — холодная, безупречная, с выточенным подбородком и задранным носиком. Волос к волоску — укладка, отточенная до миллиметра.
Высокие каблуки отстукивают по полу, как часы на приговоре, и тяжёлый, насыщенный аромат её духов мгновенно заполняет весь мой кабинет, сделав воздух невыносимо душным.
Молча я отпускаю её объятия, подхожу к окну и откидываю створку — свежий воздух резко входит, словно освобождение после долгого заточения.
— Я рад, что ты всё-таки прислушалась к моим словам и приехала, — говорю спокойно, внимательно глядя на неё.
— Я не ради тебя приехала, — отрезает в своей привычной манере, с той же колкой своенравностью, что помню с её юности.
Вежливости и уважению в разговоре со мной Мира так и не научилась. Не потому, что невоспитанная — просто никогда не воспринимала меня как дядю. Я для неё был кем-то вроде старшего брата — близким, но не авторитетом. Пятнадцать лет разницы в возрасте для неё значили меньше, чем одно принципиальное «я сама знаю, как правильно». Мыслимо ли так вести себя с тем, кто вырастил тебя, поднял, дал имя? Но она никогда не чувствовала себя обязанной. В её мире всё, что даётся, — должно.
И всё же она приехала.
— Я хочу вернуть мужа, — тихо признаётся она, глядя в сторону.
— Мужа? — переспрашиваю, словно не до конца расслышал.
— Хорошо, бывшего мужа, — раздражённо выдыхает, качая головой. — Если тебе так легче это принять.
Я не отвечаю. Просто смотрю на неё. Даю ей пространство. Возможность не обороняться, а сказать всё, как есть. Хотя бы один раз — без масок и поз.
— Я… — голос у неё срывается. — Я сделала ошибку, Аслан. Большую ошибку.
Она говорит это почти шёпотом, как будто признаётся в чём-то постыдном. Как будто это не гордая, неприступная Мира, а уязвимая девочка, нуждающаяся в помощи и защите.
— Ты изменила ему? — спрашиваю почти автоматически. У Данияра я так и не добился правды. Но внутри у него сидело что-то такое… необратимое.
— Нет! Ты что? — резко мотает головой, глаза загораются возмущением. — Даже в мыслях не было.
Пауза. Глубокий вдох. И уже совсем другим голосом:
— Я сделала аборт.
В комнате будто стало на десять градусов холоднее. Не из-за смысла — из-за того, как она это сказала. Без слёз. Почти без эмоций. Голос хриплый, но сухой. Как у человека, который сам себя не простил, но пытается оправдаться перед другими.
— Что ты сделала? — спрашиваю не потому, что не расслышал, а потому, что мне нужна хотя бы секунда, чтобы сдержать подступающий гнев. Чтобы не сорваться сразу. Чтобы не взорваться.
Мира молчит. Смотрит в пол. Знает, что я услышал. Повторять не собирается.
Я поднимаюсь. Медленно обхожу стол, приближаюсь. Нависаю над ней и смотрю прямо в глаза.
— Мира, ты дура? — говорю резко и не узнаю свой голос. Он хриплый, злой, как у зверя, которого загнали в угол. — Ты что наделала?
Она сжимает губы, нос задран, будто пытается удержать достоинство. Глупое, гордое достоинство, которое уже ничего не стоит.
— Тебе сколько лет?
— Тридцать два, — выдыхает почти шёпотом. Как школьница на разборе у директора.
— В тридцать два ты не имеешь права быть такой дурой, — говорю уже тише, но с такой злой твердостью, что воздух между нами будто трескается от напряжения. — Ты должна была бежать, падать, спотыкаться, цепляться зубами за это счастье. Делать всё, лишь бы этот мужчина заделал тебе ребёнка. Ты хоть понимаешь, что ты уничтожила? Ты не брак, а жизнь свою угробила.
Она поднимает голову. Губы дрожат. Но всё ещё молчит.
— Да любая женщина спит и видит, чтобы родить от такого мужчины, — продолжаю говорить зло, колко. — Его отец — один из ведущих учёных, профессор Гарварда. Мать — заслуженный мастер спорта, женщина с железной волей. А сам он? Бывший офицер разведки. Говорит на пяти иностранных языках. КМС по дзюдо. Сдержанный. Умный. Порядочный до чёртиков. Что тебе ещё надо было? — злобно процеживаю сквозь зубы. — Он хоть раз голос на тебя поднял? Пальцем тронул?
— Нет… — мотает головой, и наконец сквозь стиснутые зубы пускается в рев. — Он всегда был… мягким со мной. Нежными. Заботливым… — всхлипывает.
Я не выдерживаю, иду к окну. На секунду — просто, чтобы вдохнуть. Воздух будто сгустился от тяжёлого её парфюма, от тяжести её поступка. И от глупости. Открываю форточку, вдыхаю прохладу — и разворачиваюсь:
— Ты не просто развелась с ним. Ты вырвала его с корнем. Убила веру в тебя. В себя. В семью.
— Я не знала, что он так отреагирует… — выдавливает она. — Я думала, мы всё успеем потом…
— Потом?! — гнев возвращается волной. — Ты думала, ребёнка можно вернуть, как кольцо из ломбарда?
Она резко откидывается в кресле. Белеет. Пальцами вцепляется в подлокотники так, будто боится провалиться сквозь пол.
— Помоги мне, Аслан, — шепчет. — Верни мне его. Помоги исправить…
— Помочь? Как? Родить ему ребенка вместо тебя?
— Просто поговори с ним. Он тебя послушает. А на меня… он, наверное, всё ещё злится.
— Злится? — зло усмехаюсь.
— Аслан, я не могу без него. С ума схожу. Думала, остынет. Переждёт. Вернётся. А он даже не написал… не позвонил… как будто меня и не было в его жизни.
Она замирает. Голос срывается в хрип.
— Я засыпаю и вою. Реально. От того, что его нет. Что я не чувствую его. Не обнимаю. Не касаюсь… я соскучилась по его телу, по его ласкам…
— Господи, Мира, избавь меня от этих подробностей, — морщусь и падаю обратно в кресло.
Я молчу. Несколько долгих секунд. В кабинете — только её всхлипы и тяжёлое, рваное дыхание. Я смотрю на неё — уже не на уверенную в себе женщину в дорогом костюме, а на девочку, которую когда-то нёс на плечах, которая тогда визжала от смеха, а сейчас тонет в собственных слезах.
— Я даже не знаю, нужно ли мне, чтобы он вернулся к тебе, — говорю с кривой ухмылкой, в голосе — Ты не хочешь жить в Казахстане. А мне не нужно, чтобы он возвращался в Штаты.
Мира резко поднимает голову. В глазах — обида, отчаяние, злоба, но в голосе почти мольба.
— Аслан, я… Я останусь. Хоть на Марс. Хоть в ауле без света. Куда скажешь. Только верни мне его. Верни…
Я смотрю на неё долго. Очень долго. Словно решаю, стоит ли вообще тратить силы. Она сама сломала то, что строилось годами. Но, как ни крути — она моя кровь. Моя племянница.
— У меня есть… — наконец выдыхаю. — своя причина, по которой он может согласиться принять дела семьи. Он — единственный, кого я могу подпустить близко. Он слишком честен. Слишком правильный. Если вдруг что-то случится со мной… я знаю, он не украдёт, не присвоит. Он просто… передаст тебе. Всё до копейки.
— Что с тобой может случиться? — Мира выпрямляется, тревога ползёт по лицу. — У тебя есть враги?
— Врагов — нет. Но завистников… завались.
Она прикусывает губу. Ждёт. Хочет спросить, что за причина, но я опережаю её.
— Моя причина не поможет тебе вернуть мужа. Это тебе придётся сделать самой.
— Как? — почти вскрикивает она. — Он хочет ребёнка. А я не могу зачать его без него! — горько смеётся, но в смехе больше слёз, чем иронии.
Я наклоняюсь вперёд. Говорю чётко, жёстко, словно вбиваю в неё правду:
— Тогда встань. На колени. Падай в ноги и проси прощения. Побори свою чертову гордость. Умоляй его простить тебя. Не словами — действиями. Обещай ему ребёнка. Обещай троих, пятерых — сколько захочет.
Замолкаю на секунду, даю время её маленькому мозгу переварить услышанное.
— Бросай Нью-Йорк. Свою работу. Свою независимость, свои понты, своё «я сама». Ходи за ним, как тень. Дыши им. Будь везде, где он. Не как жертва. Как женщина, которая поняла, что чуть не потеряла самое настоящее, что было в её жизни.
Мира застывает. В глазах пульсирует буря. То ли от стыда, то ли от осознания. Она долго молчит. Потом медленно кивает. Один раз. Второй.
— Я сделаю всё, — выдыхает. — Только верни его. Без него… я будто умираю каждый день.
Вся покорность Миры, вся эта прилежная маска рассыпается в пыль, как только на пороге появляется Данияр. Стоило ей увидеть его — и будто по щелчку в ней включается прежнее: надменность, гордость, которая с детства не позволяла ей первой опускать глаза.
Я снова вижу ту самую Миру, от которой ушёл Данияр. Женщину, привыкшую, что мужчины сами склоняют перед ней головы. Не умеющую, не научившуюся, любить. По настоящему.
Дура.
Я сжимаю кулаки — от бессилия и от раздражения. Понимаю, что она уже с порога начала не с той ноты. Не с чувств, не с боли, не с раскаяния — а с позы, с гордо откинутого подбородка.
Не выдерживаю. Поднимаюсь и выхожу в холл. Баз всякой прелюдии, по-деловому прошу их пройти в кабинет.
Я не стал раньше времени раскрывать Мире свою причину, и не стал говорить, что это обман, способ завлечь Данияра. Она бы переиграла или, наоборот — её спокойствие показалось бы странным.
А мне нужно как можно убедительно преподнести им эту «новость». И я очень надеюсь, что Данияр не откажет человеку, которому , как бы осталось не так много времени. Он ведь человек чести, долга и широкой души. Его не прельстишь обещаниями, не купишь на лесть. Но вот чувство ответственности — оно в нём с рождения. А если он вовлечётся… Если останется…
А дальше — всё может произойти. Через год, два, «случайно» выяснится, что болезнь отступила. Чудо. Ремиссия. Новый экспериментальный препарат. Или — банальнее — влюбился, обрел смысл жизни, бизнес, Мира, их ребёнок… всё вместе. Всё, что может держать мужчину на этом свете.
Главное — затянуть Данияра в дело. А остальное за него сделают его совесть и чувство ответственности.
*****
Данияр
— А с такого, что у нас будет ребёнок.
Мир вокруг на мгновение глохнет. Гул в ушах. Земля уходит из-под ног. Это не новость — это удар. Плевок в душу, в самую больную точку.
Я не сразу нахожу в себе силы заговорить, но слова сами вырываются, резкие, горькие, как ржавчина:
— Помнится, ты убила нашего ребёнка месяц назад.
Смотрю прямо ей в глаза — не дрогнет ли? Не моргнёт ли? Нет, смотрит в упор. Я нервно усмехаюсь.
— Успела снова забеременеть? Ну так вот — официально заявляю: это не мой! — вскидываю руки, будто отталкиваю её, и резко встаю с кресла.
Мне жаль Аслана. Правда. Но этот спектакль не для меня. Я не зритель и не актёр. Я просто тот, кому опять пытаются вскрыть старую рану грязными руками.
— Данияр! — она кидается ко мне. Колени глухо стукаются о пол. Мира — на коленях. Боже мой.
— Прошу тебя, выслушай! — она цепляется за мои руки, её пальцы дрожат. — Я признаю, я была эгоистичной дурой. Я всё поняла. Я готова стать матерью… по-настоящему. Дай нам шанс. Один. Последний. И у нас будет ребёнок. Обещаю.
Я не двигаюсь. Просто стою. Даже не моргаю. Это Мира? Та самая? Сейчас передо мной, на коленях? Она обнимает мои бёдра, прижимается к ним щекой. Шепчет что-то, обещает.
— Месяц… два… — всхлипывает, — и я подарю тебе эту новость. Сама мечтаю об этом. Только прошу… дай мне шанс.
Я всё ещё стою, как вкопанный. Смотрю вниз на эту женщину и не узнаю её. Никогда раньше я не видел её такой — сломанной, открытой… человеческой. И в этом — самое страшное.
*****
Месяцы проходят как в тумане — день за днём сливаются в один бесконечный, серый поток. Я хватаюсь за всё, что помогает не думать о Жанне.
Найти её уже не представляется быть возможным. Я понимаю это. Умом. Но всё ещё надеюсь на чудо.
Соглашаюсь помочь Аслану — не потому что хочу, а потому что не могу иначе. Не могу сидеть без дела, не могу сойти с ума. Да и знание о его диагнозе давит на совесть. Он доверяет мне, я вникаю в детали, беру на себя встречи, проверяю отчёты, езжу по объектам. Но ни о какой полной передаче ответственности речи не идёт — и он это знает. Я лишь временная опора. Партнёр на подстраховке, не более.
Параллельно становлюсь внештатным сотрудником КНБ. Контакт, связной, мозг — без погонь, перестрелок, но с анализом, информацией, переговорами. Моя прошлая подготовка даёт о себе знать. Мозг, словно заржавевший механизм, снова начинает работать.
Но вся эта деятельность — лишь ширма, прикрытие. Я прячусь — от себя, от воспоминаний, которые царапают душу. От её имени, которое стараюсь уже не произносить, даже мысленно.
Но всё равно произношу. Во сне. В полудреме. В пьяном угаре и в момент оргазма.
Первый месяц я ждал. Только её.
На второй — начал снимать баб, отдалённо похожих на неё. Та же длина волос. Похожий изгиб талии. Походка.
Ещё через пару месяцев — стал трахать всех подряд. Лишь бы не думать. Лишь бы забыться и выпустить пар.
Забывался, выпускал, но удовольствия не получал. Все на одно лицо. Одинаково пресные, безликие, холодные. Даже самые горячие штучки.
И опять её имя. Вырывается. Сквозь зубы. Сквозь злость.
Сука… Опять она перед глазами.
Полгода такого бегства — и я наконец понял: терять главное нельзя. Свое предназначение — оставить после себя след, свое потомство. Решаюсь дать Мире последний шанс, который она всё это время терпеливо ждала. Даю ей его. Но брак наш вернуть невозможно — это мое твёрдое условие. Она может стать матерью моего ребенка, только не женой.
— Здорово, начальник! — захожу к Санычу в кабинет.
— Приветствую, товарищ главнокомандующий, — смеется он.
— Что там? Меня берут в «Арыстан»? — нахмурив брови, спрашиваю.
Саныч, этот сукин сын, нарочно держит меня подальше от пуль и взрывов. Опасные операции — одна за другой, а я лишь только консультант. Обидно, честно.
— Нет-нет, никакого «Арыстана»! — мотает головой он. — Санька меня убьет, если с тобой что-то случится.
— Та-ак, а при чем тут твоя Санька? — спрашиваю с недоверием.
Саныч еще не ответил, а я уже успел триста раз пожалеть, что познакомил Миру с его женой — теперь те подруги как сёстры.
— Ну как? Похоже, у вас всё налаживается? — подмигивает Саныч.
— Просто хочу, чтобы она родила мне ребенка. Вот и всё. Дал ей три месяца. Но, похоже, мы в пролёте. Придется искать другую подругу для Саньки, — усмехаюсь.
— Да ладно, брат, три месяца — это слишком мало. Могут пройти годы, — он улыбнулся, будто что-то вспомнил. — Сейчас скажу тебе одну новость. Только не падай. Она от моего тестя из Кубы.
— От тестя? — усмехаюсь. — Подожди, не говори. Дай моей фантазии оторваться… — делаю задумчивый вид. — Он кого-то убил в порыве ревности?
— Да ты что? — удивляется Саныч.
— Неужели сам застрелился?
— Ну и фантазия у тебя, Мурыч, — возмущается он. — Нет, новость хорошая. Сногсшибательная. Санька в шоке. Обиделась на мать и сестру, что от неё это скрыли. Батя мой тоже в ауте, с утра в себя прийти не может. Весь интернет прошерстил по этому поводу. Уделал его сват. А ему уже за полтинник.
— Неужто вторую жену взял? — скептически спрашиваю.
— Нет, круче, — отвечает он. — Первой ребёнка заделал. Родила она ему. Сына.