Восточный плен

Глава 14

Разия
Папа всё же принялся за своё. Не успела я вступить на кубинскую землю, как он начал устраивать званые ужины, на которые приглашал потенциальных женихов. Вернее жениха. Всего одного. Единственного холостого во всем дип консульстве.
Двадцать пять лет, будущий министр иностранных дел, как говорит папа, хороший парень, даже симпатичный. Вежливый, воспитанный, с правильными взглядами на семью и карьеру. Но — чужой. Не мой. В нём есть что-то странное, словно лёгкий привкус металла во рту, когда пьёшь из красивого бокала. Вроде всё правильно, но не греет. Не трогает. Не цепляет.
Через пару недель этих папиных дипломатических манёвров стало ясно — пора с ними завязывать. Ну или наоборот — врубать турбо-режим. А это уже было бы нечестно. Грязно. Потенциальный жених ведь ни в чём не виноват. Просто оказался не в том месте, не с тем папой.
К счастью, мой отец оказался лучше своего плана. Он не умеет играть грязно — даже ради такой великой цели как «устроить жизнь своей дочери».
Мое интересное положение было скорее загадочным, тайным. До рубежа в восемь недель, мы едва говорили о нем. Именно на этом сроке мой организм отторгал частичку Даниала. Не принимал, как что-то чужеродное, опасное, и избавлялся от него.
Я жила будто в замедленном кино: дышала тише, ходила медленнее, спала только на левом боку, как будто от этого хоть что-то зависело. И ждала. Ждала очередную казнь своей души. Сутки, потом ещё сутки. Неделя. Ещё неделя.
Но ничего не случилось.
В этот раз я по-настоящему почувствовала: внутри меня — жизнь.
Не угроза. Не ошибка. Не страх.
Жизнь.
Когда прошла пятнадцатая неделя, я впервые заплакала — от счастья. Я не верила. Тело, которое столько раз подводило, предавало, ломалось, — теперь держалось. Берегло. Принимало.
Он был другой, этот ребёнок.
Но страх сидел где-то внутри, тихо, цепко, не отпускал. Я боялась произнести вслух. Даже себе. Как будто, если скажу — всё разрушится.
Счастье было слишком хрупким, чтобы его трогать словами. И я жила — затаившись.
Родители видели. Чувствовали мою тревогу. Сами боялись не меньше. И тоже молчали. Молились. Каждый день — будто по часам. Только бы всё прошло. Только бы доносила. Только бы родила.
Папа изменился. Стал мягче. Тревожнее. Он словно прислушивался к каждому моему вдоху. Волновался.
Я не помню, чтобы он так переживал, когда сестра ждала своих детей.
Может, потому что там был Санжар. Муж, опора, родной человек, готовый держать весь мир на плечах ради неё и малышей.
А тут — только я. И, как бы он ни пытался быть сильным, он знал: я одна. И всё, что у меня есть — это он, единственный взрослый мужчина в моей жизни.
Даже новость из Казахстана о рождении шестого внука он встретил почти спокойно.
Не оттого что не любил. А потому что всё его сердце было здесь. Со мной.
Он собрал все свои силы и направил на одну цель — защитить. Создать условия. Обеспечить всё, что в его силах. И даже больше. Чтобы в этот раз — получилось.
И получилось.
Я всё ещё не верю. Смотрю на это крошечное личико — и не могу поверить, что он у меня есть.
Мой сын. Мой Диас.
Ему всего несколько часов от роду, а он уже перевернул мой мир. Тихо, без слов. Просто своим существованием.
И где же он — такой «крупный плод», о котором твердили врачи на каждом УЗИ? Те самые, что сокрушённо качали головами: «Как же вы, такая хрупкая, родите такого богатыря?» Он — крошечный. Беззащитный. Тоненькие ручки, сморщенный лобик, ноготки, как у куклы. Он вовсе не богатырь. Он — чудо.
Он сжимает мой палец своей ладошкой, а у меня замирает сердце. Неужели он есть у меня?
Я столько лет боялась надеяться. Столько раз теряла. А теперь он рядом. Живой. Настоящий. Дышит, сопит, вздрагивает во сне.
И я всё жду, что кто-то сейчас войдёт и скажет: «Извините, ошибка». Но никто не приходит.
Потому что это не сон. Не иллюзия. Я — мама.
— Поговори с ней, — сквозь дрему доносится папин голос.
Первые роды дались непросто. Сил почти не осталось, и я будто проваливаюсь в сон. Но боюсь позволить себе уснуть. Боюсь расслабиться… А вдруг проснусь — и окажется, что всё это лишь сон.
Я лишь дремлю урывками, и каждый раз просыпаясь, проверяю: рядом ли он? Не исчез?
— Она не согласится, — шепчет мама.
— Что я не соглашусь? — спрашиваю, не открывая глаз. И тут же подрываюсь, ловлю взглядом кроватку. Родители нависли над ней, почти не дышат, смотрят будто в ней не ребёнок — а откровение с небес.
Медсестры давно махнули рукой — они не могут выгнать их из палаты. Папа всерьёз обживается здесь: судя по взгляду, он уже решил, где поставит кресло и чайник.
Мама сразу замолкает, отходит в сторону. Не она начинала, не ей и заканчивать. Пусть сам выкручивается.
Я беру сына на руки, прижимаю к груди. Чувствую, как он шевелится, как греет меня своим крошечным телом. Он реальный. Он мой. И всё равно страшно.
Папа переминается с ноги на ногу, чешет затылок — старый его жест, когда он не знает, с какой стороны подступиться.
— Доча…, — начинает неуверенно. — Ну… может мы… может ты… запишем Диасика на моё имя?.. Ну, как будто это… наш с мамой сын…
Я молчу. Просто смотрю на него. Не верю, что он это всерьёз.
— Ну… ты ещё молодая… У тебя вся жизнь впереди. Карьера, семья, всё у тебя ещё буде…
— Папа, остановись. — Мой голос спокойный, но твёрдый. — Диас — мой сын. И ваш внук. Это не обсуждается.
— Я просто хотел как лучше… — тихо, почти извиняясь. — Что людям мы скажем? — вздыхает. — Кто отец.
— Какие люди, папа? И почему я должна кому-то что-то говорить? Лично мне всё равно, кому вы что скажете: султан Брунея или папа Римский. Главное его мама — я.
— Всё, всё, не горячись, — папа сразу сдаётся, пожимает плечами и усмехается. — По крайней мере, я попытался, — бросает он маме.
Потом снова смотрит на внука. Глаза становятся мягкими, теплеют.
— Ладно. Живы будем — не помрём. Вырастим из него настоящего чекиста. Будущего генерала… Дедушка постарается, — добавляет он с таким трепетом, что хочется расплакаться.
— Надо бы сватам позвонить. Сание сообщить, — тихо говорит мама, глядя на Диаса. — Они же вообще ни сном ни духом… Доча нам этого не простит.
— Давай позвоним. У них как раз утро, — кивает папа, но вдруг замирает, мнётся, а потом прищуривается с хитрющей улыбкой. — Давай прикольнёмся над ними, — говорит он маме.
Хватает со стула запасную больничную сорочку и накидывает её на маму.
— Давай, бери внука, — с заговорщицким видом забирает у меня Диаса и аккуратно передаёт его маме.
— Что вы там придумали? — смеюсь я, лёжа на кровати. Обожаю папу в такие моменты — он словно школьник, который придумал, как улизнуть с урока.
— Ты что, по видеосвязи хочешь звонить? — мама морщится. — Они ж только проснулись!
— Именно. Я должен видеть лицо этого… сссупер-деда, когда он услышит новость! — папа весь сияет.
— И что ты собираешься говорить? — мама уже сама улыбается, хотя пытается сохранить серьёзность.
— Услышишь. Только не смей меня выдавать! — шикнул он на неё. — И ты тоже! — бросает в мою сторону, подмигивая. — Честно — молчи, пока не кивну.
Мы переглядываемся, и вся палата словно преображается: не больница, а театр радости, наш маленький семейный заговор против сватов.
Папа набирает номер. Сандыбай Рахимович отвечает почти сразу — бодро, как человек, который уже успел выпить чай и поругаться с телевизором.
— Здравия желаю, товарищ генерал! — звучит его голос.
На заднем фоне звякает посуда, кто-то гремит шкафчиками, доносится голос Саньки — шумный утренний хаос.
— Ассаламу алейкум, супердед! — широко улыбается папа. — Звоню с радостной новостью. Ты первый, кто её услышит, — говорит торжественным голосом.
— Да ты что? — напрягается голос свата. — Давай, не томи!
Папа поворачивает камеру на маму с ребёнком. Она смущенно улыбается и, кажется, проглотила язык. Лишь помахала одной рукой, держа в другой дремлющего Диаса.
— А у нас пополнение, — светясь от счастья, объявляет папа.
На том конце наступает абсолютная тишина.
— Алло?.. — папа нахмурился. — Зависло что ли?
— Серьёзно?.. — выдавливает Сандыбай Рахимович. — Родили что ли?.. — голос чуть охрип. Он в шоке.
— Не-ет, — невозмутимо отвечает папа. — Проходили мимо роддома, увидели, что казахских мальчиков раздают. Вот и взяли одного. Не смогли пройти мимо.
— Сын?
— Что?! — это уже Сания. Голос срывается. — Вы шутите?!
На заднем фоне начинают шуметь остальные.
— Как?! — Сандыбай Рахимович окончательно теряется. — Подождите… Это точно не фотошоп? Там у вас, на Кубе, воздух какой-то волшебный? Или вода святая?
— Папа! — Сания визжит. — Мама, почему ты мне не сказала?!
Мама виновато моргает, краснеет, теребит край сорочки. Врать она не умеет. Даже в шутку.
— А где Рози?! Как она могла скрыть от меня такое?!
Папа подносит телефон ко мне. Показывает только мое лицо.
— Разия… — Сания чуть не плачет. — Это правда?
А вот я, в отличие от мамы, от вранья совсем не смущаюсь. Особенно когда дело касается старшей сестры. Хотя, по факту, мы ещё не сказали ни одного слова лжи.
— Ты ж сама всю беременность жаловалась — то на токсикоз, то на почки, то на мужа, — говорю я. — Вот и решили не волновать тебя лишний раз.
— Дай маму. Я с тобой больше не разговариваю, предательница! — взрывается Сания.
Вот и всё. Именно этого я и не хотела. А она, если уж обиделась по-настоящему — может молчать неделями. Месяцами. И кажется, в этот раз обиделась сильно.
Ладно. Расскажу ей. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас у меня на это нет ни сил, ни желания. Я сама ещё не до конца верю в то, что всё это — не сон. Хочу пожить в этом хрупком, крошечном счастье, не вынося его на свет, не разбрызгивая словами. Счастье любит тишину. Пусть мой сын подрастёт, окрепнет. Вот тогда, когда настанет момент — весь мир узнает, что родила его я.
А пока… папа сияет. Он получил, чего хотел — ошарашенного свата на экране, шок и растерянность на том конце провода, и своё маленькое торжество. Он упивался этим моментом как ребёнок, заговорщик, победитель в семейной игре.
Даже не представляю, как он потом будет выкручиваться, когда придёт пора раскрывать карты.
Как я и думала, Сания не разговаривала со мной ровно три месяца. Точно отмерила срок своей обиды, как будто в календаре обвела день, когда простит.
За это время она почти не звонила мне, только маме.
А мама… мама, как преданная жена декабриста, повторяла дочери то, что нашёптывал ей этот декабрист.
Папа окончательно вошёл в роль отца своего внука и разоблачаться абсолютно не хотел. Или уже не знал как.
— Вернёмся на родину — тогда и признаемся, — говорил он каждый раз после звонков Сании и сватов.
Словно оправдывался. А на самом деле — просто наслаждался моментом.
Под его напором, а точнее — под этим умоляющим, почти мальчишеским взглядом «ну давай, ещё чуть-чуть не говори», я молчала ещё три месяца.
А потом — не выдержала.
— Сань, только пообещай, что никому не скажешь, ладно? — шепчу в трубку. Хотя дома никого нет. Родители с Диасом ушли на море. Но я всё равно говорю вполголоса, будто даже стены не должны это слышать.
— Обещаю. Ну что там? — откликается она.
— И папе не выдавай меня, — строго добавляю.
— Могила, — клянётся.
— Диаса родила не мама, — говорю. А у самой сердце как бешеное.
— А кто?.. — ошарашенно, почти шёпотом спрашивает она.
Видимо, её дети совсем ей весь мозг вынесли. Что теперь там пусто.
— Догадайся с трёх раз, — хихикаю.
— Ррррози!!! — рычит она.
— Подсказка: это кто-то из нас троих: мама папа или я, — спокойно объявляю, голосом, как у ведущего «Что? Где? Когда?».
— Подожди… — она будто замирает. — Это… ты?
— Нет, папа. Ну конечно я.
Пауза. Молчание такое, будто с той стороны отключили электричество. Я жду. Знаю этот момент — сейчас она пересобирает картину мира заново.
— Но… как?.. Ты что, кого-то нашла?! Неужели… от кубинца?
И вот в этот момент меня переключает. Ровно как автомат на холостом ходу. В груди что-то защёлкивается.
Если бы я не видела Данияра в их доме, если бы не знала, что они знакомы, рассказала бы сейчас всю правду. А теперь мне остаётся только одно — срочно сочинить отца своему ребёнку.
Тем более, что я отлично знаю цену её обещаниям молчать. После трёх оргазмов она выложит Санжару всё, как на духу.
— Он не кубинец, — говорю спокойно. — Турок. Отдыхал здесь. Курортный роман. Всё как в кино.
— Турок?! — она почти визжит. — Обалдеть… Красивый хоть?
Вот уж что её по-настоящему волнует.
— Ну а как ты думаешь? Вылитый Бурак Озчивит. Загорелый, высокий, а ресницы…. Обалдеть! Я поняла, что нельзя упускать такого донора. Охмурила, соблазнила и почти что сама его изнасиловала, — хихикаю.
— Ой, ты у меня такая красотка… на тебя не только турецкие кинозвезды западут — Голливуд в очередь встанет.
И вот тут внутри кольнуло. Тепло. По-настоящему. За её поддержку. За любовь. За то, что даже в абсурде — она моя. Сестра.
— Ну? — подгоняет Сания, аж голосом подпрыгивает. — Рассказывай давай, не томи!
— Ага, разбежалась, — фыркаю. — Ты мне сама ничего не рассказываешь. Ни слова, как там у вас с Санжаром.
— Так я не про секс! Хотя… про секс тоже, — смеётся. — Но Санжар — мой муж. А про мужей нельзя. Только про любовников.
— Тогда про что ты?
— Как про что?! Где познакомились, как подошёл, что сказал, как посмотрел… Всё по порядку давай, с самого начала!
— Ну, слушай, — глубоко вздыхаю и начинаю сочинять. — Он сидел у бассейна, в баре. А я подошла. Бармен куда-то ушёл, и он предложил мне свой коктейль. А я ж пить хочу — жара стояла невыносимая… Ну, я взяла. Поболтали о том, о сём… Потом — в номер, ну и… всё.
— Фууу ты, как скучно ты рассказываешь, — разочарованно фыркает она. — Как будто из отчёта читаешь. И что, только один раз было?
— Только один, — поджимаю губы, чтобы не рассмеяться.
— Ну ты даёшь! Улет! С первого раза — и сразу в яблочко! Если бы Мира это услышала, лопнула бы от зависти.
— Кто такая Мира?
— Подруга. Недавно познакомились. Она всё никак не может забеременеть…. Я её свела с нашей гинекологшей. Так вот, по секрету, та сказала мне, что у Миры были аборты. И это последствие.
— Ох… — выдыхаю, не зная, что сказать. Хотя на самом деле — знаю. Слишком хорошо знаю, что чувствует эта Мира. Бедная девушка.
— Кстати, эта Мира — жена, вернее бывшая жена… — тут раздаётся детский плач, — Рози, Дастан проснулся. Ладно давай потом, хорошо?
И всё. Щелчок, короткие гудки.
На душе вдруг стало удивительно легко. Словно я сбросила с плеч тяжёлый груз.
Сестра знает правду. Вернее полуправду. Но этого достаточно.
*****
Четыре месяца спустя.
Диасу — уже десять месяцев. Мой маленький спутник. Его первое большое путешествие — и сразу через океан. Мы возвращаемся домой.
Он — любопытный до невозможности. Вертит головой, всматривается в лица, улыбается всем подряд — искренне, беззащитно, обезоруживающе. Его сияющая, беззубая улыбка чарует стюардесс, растапливает хмурых пассажиров, вызывает сочувственный смешок даже у уставших, суровых охранников. Как будто и не он летит впервые. Как будто всегда жил в аэропортах, между пересадками и паспортным контролем.
Мы уже третий час в транзитной зоне аэропорта Кеннеди. Впереди — длинный перелёт до Стамбула, потом — пересадка, и уже оттуда домой.
Пока всё удивительно гладко. Диас ведёт себя как настоящий маленький дипломат: без капризов, без истерик, ест и спит по расписанию. Просто подарок, а не ребёнок.
Наконец звучит объявление о посадке. Мы с мамой и Диасом летим бизнес-классом. Папа, верный своим принципам, отказывается от комфорта:
— Я в экономе, ближе к народу, — говорит с ухмылкой, берёт ручную кладь и уверенно шагает вперёд.
Мы заходим в салон. Я переступаю порог — и замираю.
Словно кто-то на секунду выдернул звук из окружающего мира. Сердце бешено бьётся о рёбра, дыхание застревает в горле.
Он.
Прямо в нашем ряду.
Сидит, словно сошёл с обложки Bloomberg Businessweek. Дорогой деловой костюм, тёмные очки, в руках планшет, а в ушах наушники. Спокойный, собранный, отстранённый. Идеальный пассажир бизнес-класса. Совершенно не из моего прошлого, как будто из другого мира.
Это Данияр.