Восточный плен

Глава 15

Разия
Я инстинктивно шагаю назад и прячусь за перегородку. Руки дрожат, все тело дрожит, а голове одна только мысль:
Он не должен меня видеть.Не сейчас. Не здесь. Не так.
Папа тоже замечает его. Узнаёт. Они же ведь знакомы. Останавливается. Я почти чувствую, как он колеблется — подойти, поздороваться?
Данияр его не видит, весь погружен в свой планшет и даже не слышит наши голоса.
Я уже готовлюсь, что отец привлечет его внимание, заговорит с ним, но вместо этого он медленно разворачивается ко мне, прищуривается и, понижая голос, произносит:
— Доча… а может, ты лучше в эконом? А я тут сяду, с мамой и Диасиком, — протягивает мне свой посадочный талон.
Не знаю, заметил ли папа мою панику, но сам он выглядел как-то напряжённо, будто и его что-то выбило из колеи.
— Да, конечно, — киваю, срывающимся голосом, хватаю талон и почти бегом устремляюсь к другому проходу.
Натягиваю кепку, капюшон сверху, опускаю голову и, стараясь не дышать, прохожу мимо бизнес-класса.
Сердце гремит в груди, как барабан — вот-вот выскочит. Господи, почему так? Он, может, вообще меня и не помнит. Для него я была всего лишь очередной интрижкой на стороне. Не факт, что узнал бы меня, даже если бы посмотрел в упор. От этой мысли — странное чувство. Грустное. Щемящее. Но в то же время… почти утешительное. Вдруг, если всё-таки столкнёмся, и он меня не узнает — это будет даже к лучшему. Да, пожалуй, это было бы просто идеально.
Нахожу свой ряд, почти падаю в кресло и замираю, пытаясь отдышаться, прийти в себя.
Самолёт огромный. Людей — много. В таком легко раствориться, затеряться. Хотя кто собирается меня искать?
Чувствую, как жжет в груди. Сердце не на месте. Оно осталось там, в бизнес-классе. С моим сыном, которого мне пришлось оставить из-за его отца.
Хотя Диас привык к бабушке с дедушкой и может подолгу не искать меня, мне самой хочется быть рядом с ним. Забрать его к себе — не вариант. Для него лучше оставаться в бизнес классе. Ему там будет комфортнее. Просторнее.
Полет проходит спокойно. Из бизнес-класса не доносится ни звука — ни плача, ни возни. Даже слишком тихо. Но я стараюсь не думать. Просто дышу. Нам подают ужин, и я даже успеваю вздремнуть — впервые за долгое время полета позволяю себе расслабиться. Просыпаюсь от сигнального звука и глухого толчка. Самолёт сильно трясёт — серьёзная турбулентность.
Голоса стюардесс становятся строже:
— Просим всех пассажиров занять свои места и пристегнуть ремни.
Я подчиняюсь — пристегиваюсь. Но в этот момент замечаю, как все бортпроводники устремляются в бизнес класс. Сердце сжимается. Что-то не так. Что-то с моими. Я это чувствую.
Отстёгиваю ремень, прошу соседей пропустить. Не обращаю внимание на их недовольство и предупреждения, просто встаю и пробираюсь к выходу.
Позади звучит строгое:
— Мадам! Просим вас вернуться на место!
— Простите, — бросаю на ходу.
И почти бегом влетаю в бизнес-класс.
А там такое…
******
Данияр
Ничто не предвещало, что этот полёт окажется таким… хреновым. Наоборот — утро выдалось на редкость ясным, лёгким, почти радостным. Настроение было на высоте. Я, чёрт возьми, помирился с родителями. Ради этого и летал в Штаты. Два года молчания, обиды, холодной войны. И вот — перемирие.
«— Ни семьи, ни детей, что ты там потерял?» — мама не могла не повторить своё коронное.
«— Когда мы дождёмся внуков?» — добавлял отец, поглядывая искоса, будто рассчитывая, что я прямо сейчас полезу в карман за младенцем.
Они всерьёз грозятся приехать в Казахстан и лично найти мне жену.
«— Молодую, здоровую, не то что твоя Мира», — бросает мама с прицельным уколом.
Она никогда её не любила. Даже по-своему радовалась, когда мы развелись. И новость о том, что мы как бы всё ещё вместе — её абсолютно не радует. Меня, если честно, тоже. Устал давать эти бесконечные «ещё три месяца». Устал жить между «попробуем» и «пора заканчивать».
Похоже, ничего уже не получится. По возвращении надо будет поговорить. Честно. Один раз и навсегда.
Мы обнимаемся на прощание. Родители провожают меня до самого входа. Ещё раз грозятся приехать и устроить мою личную жизнь. А я иду на посадку, ощущая странное: как будто позади всё налаживается, а впереди — что-то назревает. Все таки есть у меня чуйка на всякую хренотень.
Мое место оказывается у окна. Солнце такое яркое, бьёт в иллюминатор ослепительным пятном, что без очков сидеть невозможно. И не прикроешь. В новой модели «Боинга» шторки не предусмотрены. Стекло затемняется автоматически, но только после того, как самолёт наберёт нужную высоту.
Достаю планшет, куда заранее скачал «Опенгеймера», просмотреть который всё никак не получалось. Включаю. Звук, музыка, титры… но глаза слипаются. Ухожу в сон, потому что ночью почти не спал. Джейсон — старый партнёр по теннису — устроил очередную тусовку. Всё как обычно: громкая музыка, алкоголь, девочки, игры для взрослых. Но я просто сидел и слушал его пьяную исповедь — даже не вспомню, о чём она была. Мысли всё равно вертелись вокруг одного: надо что-то делать, начать жить с нового абзаца. Пора выкинуть её из головы.
Открываю глаза когда самолет уже взлетел и сразу встречаюсь взглядом с тем, кого меньше всего хотел бы видеть.
Тесть Саныча. Появился, как наказание за мою грешную жизнь. Приветствует взглядом грозным, почти враждебным и, тоже дает понять, что не особо рад меня видеть. Рядом жена, держит на руках спящего ребенка. Догадываюсь, что это долгожданный поздний их сын.
— Поздравляю, — произношу спокойно, сдержанно, но искренне. Протягиваю руку. — Санжар говорил, у вас сын родился.
— Спасибо, — коротко отвечает он, пожимая руку.
Но не отпускает. Наклоняется вперёд, чуть подаётся в проход — и с ухмылкой бросает:
— Вот так надо целовать женщину… чтобы она не сердце разбивала, а сына рожала.
Только после эти слов тесть… Саныча, (не мой, слава Богу), отпускает мою руку с видом триумфатора после удачного выпадa.
Я медленно опускаю веки — жест полного молчаливого согласия. Мол, урок усвоен. Пример вдохновил. Обязательно последую. Когда-нибудь.
Бросаю взгляд на ребёнка. Сладкий. Спит, как будто всю ночь девочек водил по танцполу, а под утро устал от собственной харизмы. Явно, как и его отец, будет целовать на поражение и с нужным эффектом. Демография спасена.
Бортпроводница приносит складную бортовую кроватку для младенцев. Устанавливает её на перегородке перед креслом, пристёгивая ремнями и подкладывает тёплый плед. Сервис авиакомпании — на высоте.
Жена генерала укладывает ребёнка. Укутывает. Малыш даже не шелохнулся. Спит, будто знает: здесь безопасно. Рядом мама. Мир — под контролем.
Я отвожу взгляд. Чуть медленнее, чем мог бы. Что-то внутри сжимается. Коротко. Резко. Мелькает мысль: чужая семья выглядит именно такой, какой хотел бы иметь я.
Я поправляю ремень, откидываюсь назад и закрываю глаза. Не то, чтобы хочу уснуть. Хочу улететь. Мысленно. Туда, где кроватки выдают сразу с младенцами. Вот прям с такими как это малыш.
Просыпаюсь от тихого детского хныканья. Открываю глаза — генерала нет, а его жена одной рукой держит ребёнка, другой безуспешно пытается что-то нащупать на багажной полке.
— Давайте я достану, — поднимаюсь и оказываюсь рядом с ней.
— Спасибо, — выдыхает. — Там зелёная сумка. Да-да, вот эта, спасибо большое.
Передаю ей сумку, она тут же опускает на кресло и начинает копаться в ней, ребёнок тем временем всё громче выражает недовольство жизнью.
— Давайте я подержу, — предлагаю, и сам удивляюсь, как спокойно это прозвучало.
Она почти сразу передаёт мне малыша. Через пару секунд достает банку со смесью и бутылочку и уносит всё к стюардессе.
Я остаюсь с ребёнком на руках. Он смотрит на меня с серьёзным, почти взрослым выражением лица.
Так и читаю: «Эй, чувак. Ты кто вообще?»
Хныкать перестал. Изучает. Пахнет от него… боже, как он пахнет. Ни один парфюм не сравнится. Невольно склоняюсь, зарываюсь носом в шею и понимаю: вот чем он девчонок всю ночь штабелями укладывал.
В этот момент самолет начинает не шутку трясти. Срабатывают сигналы оповещения сесть на места и пристегнуть ремни. Хочу сесть вместе с ребенком, но краем глаза замечаю: его мать еле держится на ногах, пошатывается, пытаясь пройти по креслу.
Все происходит быстро, буквально секунды: Она делает шаг — и теряет равновесие.
Я успеваю броситься к ней, перехватываю за талию, удерживаю, буквально в последний момент. В одной руке — её ребёнок.В другой — она сама. И именно в этот момент — чёрт побери, именно в этот — из туалета выходит её муж.
За за долю секунды оценивает сцену: его семья в руках того, кто когда-то поцеловал его жену. Выгляжу так, будто схватил их и пытаюсь сбежать вместе с ними.
Хотя нет — он не оценивает. Оценка — это когда ты используешь мозг. А он несётся ко мне на первобытных инстинктах, с лицом, на котором чётко написано:
“Покрошу. На. Куски.”
Несмотря на тряску, стремительно подлетает и одним движением забирает у меня ребёнка, аккуратно, но жёстко.
— Я сам, — швыряет коротко, как гранату.
Усаживает жену обратно в кресло, вручает ей ребёнка. Та, видно, хочет что-то сказать, но лишь сжимает губы.
Я выпрямляюсь. Ну вот. Кажется, пронесло. Жив. Цел. Даже ребёнок улыбается. Улыбаюсь ему в ответ. Хэппи-энд?
Ага, щас. Я делаю шаг в сторону, чтобы сесть на место и пережить это в кресле… как вдруг — удар. Резкий. Неожиданный. Я даже хруст слышу. Челюсти.
Меня швыряет вбок, прямо в иллюминатор. Стук головой — звонкий, ощутимый. Если бы стекло не было прочным, пошёл бы на посадку первым.
— Твою ж мать! — вырывается у меня.
— Саламат, он помог мне! — слышится встревоженный голос его жены.
Но Саламат не слушает. Он действует. Наклоняется и резко, молниеносно хватает меня за края пиджака. Выпрямляется, едва удерживаясь на ногах, но меня не отпускает, и я невольно тянусь за ним.
— Я тебе говорил, чтобы ты не приближался?! — злобно шипит он.
Секунду смотрим друг на друга.
— Говорил, — произношу глухо. Констатирую.
Зал бизнес-класса в лёгком шоке. Стюарды тоже — не сразу понимают как реагировать. Вроде бы нас всё ещё трясёт и надо оставаться на местах. Но в итоге всё же начинают движение — со всех сторон, как спецназ на тренировке.
И в этот момент — как по заказу — самолёт снова резко даёт крен.
Генерал теряет равновесие, падает назад, утягивая меня за собой. Удержаться на месте не получается — лечу следом.
Мы валимся вдвоём в проход перед их креслами, своими телами срывая кроватку с перегородки.
Пауза. Тишина. Секундная.
Малыш — не плачет. Даже не моргает. Смотрит на нас сверху, а в глаза читается: «Вы че мужики? Я за комфорт платил, за зрелище доплачивать не буду».
Стюарды уже на месте. Кто-то держит генерала за локоть, кто-то аккуратно отводит меня в сторону. Пытаются нас разнять и вернуть всё под контроль.
Я торопливо объясняю:
— Это случайность. Мы не… Я просто…
Ладно, неважно. Они всё поняли. Видно же, турбулентность, мать её, а не бой насмерть за бутылочку.
Напряжение спадает — экстренная посадка и высадка нас в наручниках где-нибудь в Хельсинки отменяется. Но тем не менее я понимаю, что оставаться здесь — плохая идея. Выдыхаю и шепчу бортпроводнику, с глазами человека, прошедшего Вьетнам и пять разводов:
— Можно меня пересадить… куда-нибудь подальше?.. Хоть в эконом. Хоть на крыло. Главное — подальше отсюда.
Бортпроводник понимающе у кивает и уводит меня в другой салон бизнес класса — тот, что сразу за кабиной пилота. Ещё более люксовый.
Я опускаюсь в кресло и выдыхаю. Зол на весь мир, но больше на себя. И не из-за генерала, а из-за своей жизни. За то, что многое упустил. За то, что жил не так, как надо.
Сначала думал, что живу ради удовольствия — интересная работа, свободные отношения, женщины, много женщин, разные, черные белые красные. Прям как в песне. А потом понял: не в количестве дело. Женщина должна быть одна, но такая, которую хочется завоёвывать снова и снова. С ней не прожигаешь жизнь, с ней живёшь. По-настоящему.
Как же я ошибся. С женщиной ошибся.
Смотрю в иллюминатор и понимаю: хочу семью. Хочу детей. Хочу по-настоящему. С Мирой — уже вряд ли. Скорее аист в клюве принесёт мне готового, вот такого — годовалого, с пухлыми щёчками и взглядом «ты кто, чувак?» — чем она родит. И, честно говоря… я бы взял. Без раздумий.
Выхожу в рукав почти первым и не оглядываясь прямиком мчусь в офис Turkish Airlines. Надо срочно обменять билет. Надо будет— куплю. Потому что в перспективе снова оказаться в одном самолёте с этим «плодовитым» генералом радости мало.
В офисе смотрят с сочувствием и говорят:
— В Алматы на сегодня мест нет.
— А в Астану?
— Есть. Через три часа.
Фиг с ним. Лечу через Астану. Да хоть через Антарктиду — главное, без него.
*****
— Чего хмурый такой? — спрашивает Саныч, кивая на меня поверх чашки.
— Да ничего, — отвечаю, разминая шею. — Просто не выспался. И эта смена поясов… башка до сих пор не на месте.
Кидаю взгляд в окно — мелкий дождь моросит упрямо, будто оплакивает кого-то. Наверное, меня. Мою жизнь — серую, пустую, как эти улицы за стеклом. Только запах кофе и гул кофейни не дают развалиться окончательно. Напоминают: жить нужно. Даже если пока не ради кого.
— Ну ты это… отдохни. Завтра чтоб в форме был.
— Завтра? — поднимаю брови.
— Ужин у нас. Батя закатывает. В честь приезда свата с семьёй.
Я замираю. Отложил чашку.
— А я при чём?
— Как при чём? — почти возмущается. — Ты мне как брат. Почти что семья. Хочу, чтобы был. Приходи с Мирой. А то Сания не впустит тебя без неё.
— Главное, чтобы её впустила без меня. Ты жене скажи, пусть он ведется на Мирины манипуляциям. Она уже давно прочухали, на кого надо давить, чтобы потом давили на тебя, а ты на меня. Цепочка слабых звеньев, блин.
— Жду вас обоих, — предупреждающе бросает Саныч.
— Не, не, спасибо, — яро мотаю головой. — Завтра дел выше крыши. Аслан почти всё на меня повесил.
Саныч вздыхает и смотрит исподлобья :
— Даник, ты меня реально обижаешь.
Вздыхаю — громко и протяжно. Внутри снова всё закипает, стоит только представить этого грозного альфа-самца в погонах.
— Ладно, скажу прямо, — выдыхаю, потирая затылок. — Твой тесть… честно говоря, мне не нравится. Один большой понт на двух ногах. А ты знаешь, я не люблю, когда меня учат, как делать детей.
— А он учил? — Саныч удивлённо поднимает брови.
— Мы с ним летели одним рейсом, — поясняю. — Я понимаю, родить сына, когда уже внуки просятся на пенсию — это большой подвиг. Но не думаю, что он один такой на всем белом свете.
— Родил? — усмехается Саныч, оставляя чашку. — Старик, ты не поверишь… Это не сын. Это — внук.
— Чего? — моргаю. — Как это? — сдвигаю брови.
— Короче, Санька раскололась. — Он делает глоток и откидывается на спинку стула. — Призналась: это её младшая сестра родила. А папаша… решил прикольнуться над моим. Ты же знаешь, между ними негласное соперничество, кто кого уделает. Вот и сказал моему, что это его сын. Типа “держи удар, старик”.
— Ни хрена себе прикол… — качаю головой. — Шутник, твою мать. Долбанный стендап из эпохи динозавров.
— Э-э-эй, полегче, — смеётся Саныч, — это мой любимый тесть вообще-то.
— Да ну нафиг такого тестя, — фыркаю. — Кстати, а где дочь-то была? Я её в самолёте не видел.
— Без понятия. Прилетели вроде все вместе, — пожимает плечами.
Я отвожу взгляд. В горле першит, хотя виду не подаю. Вспоминаю малыша — его глаза, серьёзные не по возрасту, будто он уже всё понял про этот мир. И ту открытую улыбку, которой он будто осветил весь этот самый мир.
Повезло же кому-то.
— А она что, снова замуж вышла? — зачем-то интересуюсь. И тут же усмехаюсь. Вопрос, конечно, риторический.
В первый-то её брак верится с трудом. Может, муж у неё и не погиб вовсе. Просто выбрал единственный логичный выход — исчезнуть. Без объяснений. С концами. Я бы тоже сбежал от неё и её придурковатого папаши.
Скорее всего, обкурилась какой-то дряни с такими же фанатом «Барсы» и зачала ребёнка в перерыве между матчами.
Но вслух я этого, конечно, не скажу — всё-таки его родная золовка. А родню, как известно, не выбирают.
— Ммм понятно, случайная связь, — говорю, заметив, как Саныч вдруг замялся.
— Да нет, не случайная, — ухмыляется он. — А специальная. Всё чётко спланировала: поехала за тысячи километров отсюда, где её никто не знает. Прицельно выбрала донора спермы в баре у бассейна. Турком оказался, что приехал отдыхать на Кубу. Зачала и родила чисто для себя, так как замуж больше не планирует, а семью иметь хочется. И муж для этого не обязателен.
— Охренеть! — у меня отвисает челюсть. — Это она его что?… Использовала? Как пробирку с донорским материалом?
— Ну да, Даник, не всё же мужикам пользоваться женской доверчивостью, — смеётся Саныч больше от моего охренения.
— Твою ж мать! — хренею дальше. — И что, отцу ребёнка — ни слова?
— Ну понятно дело! Расчёт был холодным и точным, — заговорчески прищуривается Саныч. — Смазливое лицо, груда мышц, IQ выше среднего и никакого обмена номерами. Всё просчитала.
— Ну точно, семейка с прибабахом, — качаю головой и фыркаю. — Извини, Саныч, твоя Сания — исключение, — сразу добавляю.
— Да не, ты зря. Разия как раз нормальная. Ну захотела родить для себя. Кто ж её осудит за это? — так просто говорит Саныч.
— А отец ребёнка? Он же имеет право знать! — протестую с возмущением. — А ребёнок? Что она ему скажет, когда он спросит, где его отец? Геройски пал в неравной схватке… с дедом и его пистолетом?
Усмехаюсь. Но внутри всё кипит. Вот так просто: съездила, выбрала себе самца с ровной спиной и красивым прикусом, зачала — и всё. Свобода выбора, мать её. А у ребёнка выбора не будет. Ни знать, кто он, ни откуда. Меня выворачивает от этого. Словно ребёнок — это проект. Глянец на витрине. Самодостаточная мать и анонимный производитель. А потом скажет малышу: “Ты родился от любви, большой и чистой, но короткой».