Восточный плен

Глава 18

Разия
Данияр не отводит глаз. Не моргает. Не сжимает губы. Он спокоен. Уверен в себе. И абсолютно точно знает, что делает.
А у меня в горле першит, дыхание становится прерывистым. Слёзы подступают к глазам. Кажется, вот-вот я захлебнусь. Не в слезах, а в собственном страхе. В страхе услышать то, к чему не готова. В страхе быть разоблачённой. Прямо здесь. При всех. При его бывшее-настоящей жене.
Внутри всё сжимается. Будто стягивается тонкой, тугой нитью, и эта нить режет. Больно. Так больно, что я не могу пошевелиться. Не знаю, как встать? Как говорить? Как унять дрожь в руках, пока её не заметили. Я не знаю ничего. Только одно — Данияр всё это видит. И, похоже, получает странное, жестокое удовольствие от моего молчаливого краха.
— Разия, давайте я запишу ваш номер, — говорит он спокойно. Даже с тенью ухмылки, которую, кажется, замечаю только я.
Он достаёт телефон и смотрит на меня. А я — будто забыла, как говорить. Но в этот момент раздается звонкий голос сестры. Она диктует ему мой номер, а я сижу, будто слышу его впервые.
Чувствую, как вибрирует в кармане.
— Я вам скинул пару терминов, которые нужно выучить, — всё так же спокойно говорит он, и взглядом указывает достать телефон.
Пальцы слушаются с трудом. Я словно ломаю невидимую цепь, натянутую по всему телу. Всё во мне сопротивляется, и всё же я подчиняюсь — открываю сообщение. Читаю.
«Сейчас я позвоню. Ты сделаешь вид, что отвечаешь, встанешь и пойдешь в дом.»
Это не просьба. Не предложение. Это приказ. И в ту же секунду — входящий от него.
Молча, без сопротивления, я делаю то, что он сказал. Приказал.
— Это мама, я… сейчас, — говорю хриплю, едва узнавая собственный голос. Встаю.
Сама не понимаю, как моё тело послушалось, как ноги несут меня в дом, как пальцы прижимает телефон к уху. Ничего не понимаю. Просто иду.
Захожу в дом и не знаю куда дальше. Сверху доносятся детские голоса. Иду вниз. Нет бегу. Мозг только теперь, с запозданием в целую жизнь, включается: надо бежать! Скрыться. Исчезнуть. Испариться.
Внизу огромный банный комплекс с сауной, хамамом, бассейном. А главное, там есть запасной выход наружу.
Я уже лечу по лестнице, почти срываюсь с последней ступеньки, влетаю в прохладное помещение… И вдруг — рывок. Хватка. Мощная, крепкая. Сильные пальцы сжимают плечо — не больно, но неотвратимо.
Меня разворачивают.
Данияр. Стоит прямо передо мной. Дыхание ровное, но в глазах — буря. Не отпускает. Рука всё ещё на моём плече. И я не пытаюсь вырваться. Потому что поздно. Бесполезно. Он не отпустит. Не сейчас.
В следующее мгновение он толкает меня к стене. Спина глухо ударяется о мрамор. Он прижимает меня своим телом, обжигает лицо горячим дыханием. Наклоняется ближе. Близко. Слишком близко. Словно хочет залезть в голову. В память. В мою душу.
— Почему? — выдыхает. Хрипло. С болью.
Почему? Почему не сказала, кто я? Почему не пришла в тот вечер? Почему не позвонила в гостиницу? Почему исчезла? Я не могу ответить ни на один из этих вопросов. Молчу. Не потому что упряма. А потому что все мои слова теряют смысл.
— Скажи. Он ведь мой? Диас — мой сын? — голос почти срывается, но в нём столько силы, что вопрос звучит — как утверждение. Как истина, которую он знает, но хочет услышать вслух.
Он сжимает меня сильнее, словно пытается раздавить. Вдавить в стену. Вырвать признание из кожи, из костей.
Я снова молчу. Мне не хватает воздуха… или смелости признаться… или глупости отрицать всё.
— Почему ты мне не сказала?! — уже яростно. Срываясь. Царапая. — Ты знала, кто я… Ты могла меня найти, — голос грохочет, словно больше не может вмещать в себе эту боль.
Я чувствую, как горло сжимается, как голос предательски дрожит ещё до того, как я открываю рот.
— Я думала… — начинаю, и сглатываю. Собираюсь. — Я думала, что для тебя это просто развлечение.
Хочу опустить взгляд. Но не могу. Он будто пригвоздил его к себе — глазами заставляет смотреть на него.
— Интрижка… на одну ночь. Ни к чему не обязывающая, — добавляю я почти шёпотом.
Я говорю — а он будто замирает. Не дышит. Не двигается. Только глаза — становятся темнее, глубже. Пальцы на моём плече уже не просто держат. Впиваются. Горячие, цепкие, неотступные. Прожигают кожу сквозь платье.
— Развлечение? — выдыхает он но в голосе нет ни капли воздуха — одна ярость. — Ты думаешь, я… — голос срывается, он делает короткий вдох, — Ты думаешь, я воспринимал тебя как интрижку?
Он мотает головой. Смотрит так, будто видит меня впервые. В глазах — не просто гнев. Там боль. Отчаяние. И что-то, что раздирает душу. Мою душу.
— Ты носила под сердцем моего ребёнка, — говорит тихо, почти шёпотом, от которого у меня мурашки. — А я… даже не знал. Даже не догадывался, что он существует. Ты лишила меня этого права! — взрывается.
Данияр резко отстраняется. Вглядывается в меня — глубоко, пристально, будто в самую душу.
— А что это было для тебя? Кем я для тебя был?!— рычит, голос его уже совсем не контролируем.
Я пытаюсь вдохнуть. Открываю рот, чтобы сказать хоть слово, хоть что-то, но он опережает меня:
— Очередной пункт в твоем плане? Нет — главный пункт! Мужское тело. Нужный донор! Ты просто использовала меня. Всё просчитала. Чётко. Холодно. Бездушно, — его слова, как удары, вбиваться в грудь. Они режут её. Не просто больно, а наотмашь, как нож по живому. Но я не отворачиваюсь. Потому что это правда. Грязная, острая, стыдная правда. Та, которую невозможно отрицать.
— Да, в первый раз так и было, — голос хрипит от стыда, — Я не знала тебя. Я пришла за… — замолкаю.
— За спермой. Говори уж своими словами, —произносит он жёстко. Без иронии. Но в голосе чувствуется острая ядовитая колкость.
— Но потом всё изменилось. Я… не ожидала. Не хотела, но влюбилась в тебя. И с того момента — каждый шаг был пыткой. Я разрывалась между желанием и чувством вины: Перед Богом, перед твоей женой, перед своим умершим мужем, перед родителями… перед собой. За то, что пошла таким путём к своему счастью.
— А передо мной? — голос ломается. — Передо мной у тебя не было чувства вины?!
Он будто врывается в меня голосом. И телом. Вжимает меня в стену. Горит. Дышит жадно, тяжело.
— Я жил с этой пустотой! Каждую ночь просыпался от твоего имени в голове. Чёртого чужого имени. Видел твой образ во всех. Искал. Сгорал. Сходил с ума! А ты?!
Пауза.Воздух звенит.
— Ты украла у меня всё. Сердце. Душу. И даже сына.
Я едва дышу. Шепчу:
— Я… я думала, у тебя семья. Жена. Дети…
— Не было ничего, — говорит он глухо. — Если бы ты пришла в тот вечер… ты бы всё узнала. Всё обо мне.
Я опускаю глаза.
— Я хотела… Честно хотела. — голос срывается. — Но не смогла…
Глотаю воздух.
— А потом увидела тебя в этом доме. Ты… так гордо говорил о жене… Мне показалось, что я… просто случайность.
Он словно остывает. Руки, ещё недавно крепкие, сжимающие, становятся мягкими. Пальцы касаются меня уже иначе — будто бережно. А дыхание… Больше не жжёт. Оно греет.
— На что я могла надеяться? — вздыхаю. — Уехала с родителями, чтобы забыть.
Он склоняется ближе. Лоб почти касается моего. Губы — всего в дыхании. В полувздохе.
Шепчет:
— Забыла?
Я качаю головой. Молча. Слабо. И в эту секунду он целует. Медленно. Нежно. Будто просит прощения или прощает.
А потом…. Язык прорывается внутрь, и я проваливаюсь. В поцелуй. В него. В это безумие под названием СТРАСТЬ.
Данияр вжимает меня уже не в стену, а в себя. Сильнее, крепче. Как будто хочет впитать. Спрятать. Как будто боится снова потерять.
В нём — жар. Нетерпение. Страсть, которую он больше не может сдерживать.
Его руки скользят по моей спине, сжимаются на талии, захватывают бёдра — жадно, и жёстко. Он горит. И теперь его не остановить.
— Дэн… — доносится откуда-то.
Я вздрагиваю.
Не понимаю — это в ушах звенит? Или кто-то действительно зовёт?
— Дэн… — снова. Уже отчётливо. Это голос Миры.
Он режет воздух. Отрезвляет. Возвращает в реальность. И в это мгновение всё рушится. Её голос выдёргивает меня из поцелуя. Вырывает из плена его объятий.
Данияр резко отстраняется, рывком подбегает к входной двери и в ту же секунду, когда голос Миры звучит совсем рядом, резко поворачивает ключ. Щёлк. Замок встал.
Ещё секунда и он уже снова возле меня. Хватает за руку и, не давая опомниться, тянет в глубь полутёмного банного царства.
Я оборачиваюсь. Слышу, как Мира зовёт:
— Дэн?
Её голос за дверью. Она пробует ручку. Раз. Ещё раз. Дёргает с нажимом.
Данияр не теряет ни секунды — будто каждый его шаг заранее просчитан. Он заталкивает меня в сауну, захлопывает дверь и все внешние звуки исчезают. Слышны лишь наше дыхание и биение сердец.
— Данияр… — я пытаюсь остановить это безумие. — Нет, нельзя… Ми… —
Он не даёт договорить. Его губы накрывают мои — резко, глубоко, властно. Этот поцелуй — не нежность, а приказ. Он как ураган сметает всё: волю, здравый смысл, страх быть застигнутыми, разоблаченной. Срывают с меня одежду, потом с себя — и всё это будто на одном вдохе. В следующую секунду я уже на деревянной полке, под его телом, под его дыханием — горячим, обжигающим, как огонь.
Он целует меня так, будто жаждал целую вечность. Будто вкус моих губ — последнее, что ему нужно, чтобы выжить. И я не могу — ни оторваться, ни дышать, ни думать. Он не просто ломает мою волю — он разносит её в прах, заставляя тонуть в этом шторме. Без борьбы. Без остатка.
Его пальцы оставляют на моей коже следы — не царапины, а что-то глубже, будто он выжигает свои инициалы прямо в плоть. Каждое прикосновение — владение, каждое движение — утверждение. Он не спрашивает, не просит — он берет, как должное, как то, что принадлежит ему по праву.
Я не чувствую ничего, кроме него: его вес, пригвождающий меня к полке, его бедра, врезающиеся в мои, его зубы, сжимающие мой рот так, что я не могу различить, где заканчивается его дыхание и начинается мое.
Он входит в меня резко, без прелюдий, без сожалений — одним движением, от которого темнеет в глазах. Каждый сантиметр его плоти вторгается, как раскалённое лезвие, прожигая, расширяя, заполняя до предела. Боль и удовольствие сплетаются в один вихрь, и я уже не понимаю, где граница между ними.
Я чувствую всё: каждую пульсацию, каждый изгиб, каждый нервный толчок его тела. Он входит глубоко, до самого предела, и на мгновение замирает, будто давая мне прочувствовать, насколько я тесна, и насколько он меня распирает.
Мои ноги обвивают его спину, пальцы впиваются в плечи, но это не сопротивление — это попытка удержаться, потому что мир вокруг рушится, и только он остается единственной точкой опоры.
Он не дает мне передышки, не дает опомниться. Он двигается жёстко, почти жестоко. Каждый его толчок — как удар, каждый мой стон — как мольба. Я не знаю, кричу ли я, или это он вырывает звуки из моей груди.
А потом — обрыв. Взрыв. Белое пламя застилает зрение, тело выгибается в последнем, отчаянном порыве, и он прижимает меня к себе так сильно, будто хочет вдавить в себя.
Тишина. Только наше дыхание — тяжёлое, рваное, сливающееся в одно.
Он не отпускает. И я понимаю: что бы ни случилось дальше — пути назад уже нет. Мне не вырваться из этого плена.
Наше дыхание медленно выравнивается. Его руки — те самые, что только что держали меня в железных тисках, — теперь скользят по моей коже с неожиданной мягкостью. Пальцы, оставлявшие синяки, теперь осторожно проводят по бокам, будто проверяют, не причинил ли он вред.
Его губы касаются моей шеи — уже не укус, а легкий, почти нежный поцелуй. Затем еще один. И еще. Будто извиняется за ту ярость, что была секунду назад. Будто благодарит за то, приняла его гнев, его боль, его правду.
— Ты в порядке? — голос низкий, наполненный заботой и тревогой.
Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец проводит по нижней губе, будто стирает следы своей же жестокости.
Я киваю, затем мотаю головой. В горле ком, в груди пустота. Я не знаю, что значит быть «в порядке». Уже ничего не понимаю, но слышу, как внутри всё кричит: всё не в порядке. Это ошибка. Этого не должно было случиться. Не здесь, не так. Не с ним, только не с ним.