Восточный плен

Глава 19

Разия
— Сейчас мы поднимемся наверх и скажем всем, что Диас — мой сын, — голос всё ещё мягкий, но в нём уже звучит твёрдая, неоспоримая решимость. — И что мы — семья.
— Я не могу… — выдыхаю, едва слышно. Голос предаёт, как и всё остальное во мне.
Он замирает, вглядывается в меня, не понимая:
— Там… твоя жена, — объясняю.
— Она мне не жена, — отрезает, не моргнув.
— Но вы вместе… — пытаюсь сохранить спокойствие, но голос всё равно дрожит. — Если вы… — запинаюсь, не зная, как сказать то, что жжёт внутри. — Если вы всё ещё с вместе значит, есть какие-то чувства?
Он усмехается. Резко, без радости. Почти зло. Встает с меня. И в ту же секунду мне становится холодно. Физически. Будто его тело держало меня в тепле, а теперь пустота. Я дрожу.
Данияр садится на край полки, отворачивается, тяжело опершись локтями на колени. А я всё ещё лежу на этих отшлифованных досках, пропитанных хвоей и паром. У меня просто нет сил — ни подняться, ни унять дрожь.
— Ты хочешь спросить, почему я всё ещё её трахаю? — говорит он, переформулировав на свой лад. — По той же самой причине, по которой ты легла под меня в первый раз. А может, и во второй.
Я замираю. Эти слова — будто нож, воткнутый аккуратно, точно, между рёбер. Без злобы, но до крови.
— А если бы она сейчас ждала ребенка от …?
— А если бы она ждала ребёнка от меня, — перебивает он, — это ничего не изменило бы. Ты и Диас — моя семья.
Делает паузу.
— О том ребёнке я бы тоже позаботился. Потому что ни один мой ребёнок не будет расти без отца.
— А Мира?.. — спрашиваю почти шёпотом. — Что будет с ней? Она ведь ждёт… надеется.
Я глотаю ком в горле.
— Мы с ней познакомились, сблизились… стали почти подругами. Она всё время говорит о тебе. Ты знаешь, кто ты для неё? Свет в окне. Воздух, без которого она не может дышать.
Я опять сглатываю. А он только выдыхает — резко, шумно, будто всё это ему до смерти надоело.
— Ты знаешь, что я чувствую сейчас? После всего, что здесь случилось, — делаю паузу. — Предательство! — опять пауза. — И теперь я не знаю, как с этим жить.
Я, наконец, поднимаюсь и с трудом тянусь к одежде. Хочется хоть как-то прикрыться. Но Дамир перехватывает её раньше. Медленно, уверенно. В его движении не столько насмешка, сколько предупреждение: разговор предстоит долгий, и одежда здесь явно не нужна.
— Если тебе от этого станет легче, считай, что я тебя просто взял и изнасиловал, — бросает он. Глухо. Без эмоций.
— Да не станет мне легче! — срываюсь я и отбираю у него свою одежду. — Ты правда думаешь, это так просто? Подняться наверх, встать перед всеми и сказать: «Извините, ребята, мы тут перепихнулись в сауне — теперь мы семья»? — неровно усмехаюсь. — Есть люди, которые не готовы к такой новости. И мой отец в том числе. Я знаю, что между вами произошел конфликт. Понимаю, что это было недоразумение. Но он… он просто ненавидит тебя. Стоит ему только вспомнить о тебе — и всё, лицо у него заливается кровью. Его буквально трясёт от тебя.
— Пфф, — Данияр фыркает с пренебрежением, даже не пытаясь скрыть этого.
— Он уверен, что ты домогался моей матери.
— Домогался? — вспыхивает. — Ну тогда ему просто необходимо узнать, с кем именно я перепутал… ТВОЮ МАТЬ!
— Нет! — восклицаю. — Только не так. Не надо — как обухом по голове!
Он щурится.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что мы никому ничего не скажем. Не сейчас, — произношу твёрдо, глядя прямо в глаза.
Несмотря на его взгляд — тяжёлый, давящий, почти ощутимый кожей. Несмотря на то, что само его присутствие подавляет, заставляет внутренне съёжиться, уступить, — я стою на своём.
— А когда? — хрипит он злобно. Глухо.
— Когда я решу, что пришло время, — отвечаю так же твёрдо. — Когда все будут готовы услышать правду. Когда я буду уверена, что никто не вскроет себе вены или не наглотается таблеток. А кто-то — не застрелит тебя на пороге. Поверь, именно такой будет незамедлительная реакция моего отца. Если мы скажем сейчас. Он не ненавидит того мужчину, который, по его мнению, воспользовался моей наивностью. Он ему благодарен, конечно, за внука, — добавляю с лёгкой, колкой иронией. — Но за дочь… — готов убить. В лучшем случае — кастрировать. Я даже не знаю, как ему это сказать: что тот самый негодяй, что так «подло обрюхатил его дочь» и «нагло домогался его жены» — это не два разных «монстра», а один. Универсальный. В штате всего один злодей, но работает за троих и представляет угрозу его семье вселенского масштаба. Понимаешь, какое у него мнение относительно тебя? И чтобы я не сказала, всё будет воспринято именно так.
— Пфф, заебись просто, — опять фыркает зло. — Мне что теперь, ждать, когда этот шизоидный параноик в погонах перестанет захлёбываться пеной и разрешит мне дышать рядом с тобой?
— Не перегибай, — отвечаю резко. — Он мой отец. Он защищает меня, как умеет.
— От кого? — рявкает он. — От отца твоего ребёнка? Его внука?
Он резко встаёт с полки и начинает ходить. Движения резкие, хищные, мечется по тесной комнате, словно зверь, запертый в клетке. Шаг — разворот — снова шаг. Ещё один шаг и он опять рядом, нависает надо мной.
— Или ты сама ещё не решила, кто я тебе? — говорит прищурившись. — Может я всё-таки пункт в твоем плане? Банка с донорским материалом — использовала и выбросила?
Сказав это, он отходит, отворачивается и не видит, насколько его слова ранили меня. А они бьют точно, без предупреждения, как под дых. Я сгибаюсь внутри. Начинаю часто, но тихо дышать, словно задыхаюсь от тяжести этих слов.
Понимаю, нет смысла спорить. Сейчас с ним вообще нельзя разговаривать. Он ослеплён. Ранен. Да и что я ему скажу? Что его жена беременна? Что я боюсь, что она причинит вред себе и этому нерожденному ребёнку, когда узнает? Или что у неё может случится выкидыш от стресса? Она ведь так ждет его. Так же, как я ждала Диаса. Я ни за что на свете не прощу себя, если с ней или её ребёнком что-то случится из-за меня.
Но разве он поймет? Он не услышит. Не захочет. Он пойдёт до конца, гнуть своё. Значит, лучше — вот так. Жёстко. Резко. Обрезать. Пока не случилось непоправимое.
— Да! — произношу чётко, не дрогнув. — Именно так. Я хотела ребёнка и нашла мужчину. Женатого. С кольцом. С другой жизнью и из другой страны. Мне нужно было только одно: чтобы он исчез. И не пришёл за своим. Чтобы ребёнок был только моим. Меня это очень устраивает. Это именно то, что я хотела.
Он замирает. Словно весь воздух вышел из него. Стоит посреди комнаты, как вкопанный. Даже не дышит. Затем он медленно поворачивает голову, смотрит прямо в меня. Спокойно. Но от этого спокойствия по коже пробегает дрожь.
— Вот как? — произносит тихо. — Значит, всё было по расчёту. План. Удобный мужчина с кольцом. Раз — и готово. Спасибо, до свидания. Прям как сказка для современной золушки: сперма есть, принца нет.
Он медленно делает шаг ко мне. Не срывается. Наоборот — в нём пугающая собранность.
— А я-то, дурак, думал, что между нами было что-то живое. Что ты не просто использовала мой х… — он обрывается, хмыкает, — мой генетический материал, чтобы зачать своё великое «только моё».
— Данияр… — я пытаюсь что-то сказать, но он не даёт.
— Нет, подожди. Теперь моя очередь. Раз уж мы тут правду режем без наркоза.
Он прищуривается, голос становится ниже, злее:
— Ты правда думала, что всё будет так просто? Взяла, родила, исчезла — и я даже спасибо не скажу? — зло усмехается, — Так вот, сюрприз, милая. Это не твой ребёнок. Это наш сын.
Он делает ещё шаг. Теперь совсем рядом. Я чувствую его дыхание — холодное, резкое.
— И я не позволю тебе вычеркнуть меня из его жизни. Неважно, чего ты там хотела, что тебя “устраивало”. Меня не интересуют твои планы. Я не декорация. И не донор в банке.
— Послушай…
— Нет, это ты послушай! — вскрикивает. — Я не откажусь от своего сына. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Он прищуривается. И добавляет, чуть наклоняясь ближе:
— Захочешь вычеркнуть меня — не выйдет. Захочешь скрыться — найду.
Пауза
— И если понадобится — я заберу его. Через суд. Через всю эту твою правильную, расчетливую жизнь. Потому что я его отец.
Молчание. Я будто не могу вдохнуть. Только сердце бьётся — где-то в горле.
Он выпрямляется. На лице — камень.
— Так что я даю тебе время. День. Ровно 24 часа. Можешь поплакать, пообниматься с подушкой, посоветоваться с совестью, если найдёшь. Собери семейный совет, группу поддержки, предупреди всех особо впечатлительных. Раздай платочки и потребуйся расписки, что их вскрытые вены будут не на твоей совести. Ну и главное — сообщи генералу. Вежливо. Медленно. С паузами. А то ещё инфаркт случится — и кто тогда будет тебя спасать от меня?
Он усмехается — не весело, беззвучно, как будто уже не верит ни во что. Только добивает:
— Через 24 часа я сам всё расскажу, если ты не успеешь. И поверь — мне терять уже нечего.