Восточный плен

Глава 24

Данияр
Возвращаюсь в банкетный зал. Окидываю взглядом толпу — нашёл. Аслан. Весь из себя важный, стоит, жестикулирует кому-то. Подхожу.
— Где ты был? — бросает он с недовольством. — Испанцы свалили, как только поняли, что интерес к ним испарился.
— На твоих испанцев мне плевать, — отрезаю. — Пойдём. Покажу кое-что.
Не жду ответа. Разворачиваюсь и выхожу. Слышу, как идёт за мной. Отлично.
На парковке прохожу мимо чужих машин, веду к своей, которую специально припарковал в слепой зоне. Подходим.
— Что ты мне хочешь показать? — спрашивает.
— Щас увидишь. В багажнике лежит, — бросаю, открывая крышку.
Он наклоняется, заглядывает внутрь, а внутри, разумеется, пусто.
И в этот момент — рывок. Рука на шее. Движение отработанное. Молча. Холодно. Он дергается, пытается что-то сказать — не даю. Через пару секунд обвисает.
Дышу ровно. Смотрю на него пару мгновений. Потом аккуратно укладываю в багажник и закрываю.
— Вот и всё, Аслан.
Завожу мотор. Двигатель рычит — будто чувствует, что везу не просто груз. Мчусь через весь город. Благо, пробок уже нет: улицы выдыхают, как и люди. Светофоры мигают в холостую, машины редеют. Город постепенно отходит ко сну.
Я — нет.
Звоню к Мире. Эту суку видеть не хочу, поэтому только по телефону.
— Где ты? Я везде тебя ищу! — в истерике отвечает на звонок.
— Лучше ищи билет на ближайший рейс до Штатов, — спокойно говорю я.
— С чего вдруг? Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Я знаю, что ты собираешься сказать. Именно поэтому и говорю — уезжай. Аслан не будет искать беременную женщину, которая родит мне «моего» ребёнка.
Тишина. Даже дыхания не слышно.
— Что? — едва различимо, растерянно.
— Он сам мне признался, — продолжаю. — Устал от твоих истерик. Ты мешаешь ему вести дела.
— Но…
— Мира, если ты не покинешь страну сегодня ночью — завтра утром в миграционную службу уйдёт заявление о твоём двойном гражданстве. Тебя депортируют. В лучшем случае. Потому что к заявлению будет приложена выписка по твоим счетам — миллионы долларов, с которых ты, как гражданка Казахстана, забыла заплатить налоги. А это уже не просто административка. Это уголовное дело.
— Зачем?.. — хрипит она. — Зачем ты так?
— Я был добр, пока верил тебе, — делаю паузу. — Уезжай, Мира. Аслан тебе не поможет. Я не позволю.
— Это из-за неё?! — срывается на крик.
— У тебя восемь часов. Через восемь часов тебя здесь быть не должно.
Сбрасываю вызов.
Машина уже за чертой города. Асфальт сменяется щебёнкой, а потом — знакомая старая дорога в сторону посёлка. Того самого, где когда-то у нас была дача. Она и сейчас есть. Только нас уже там нет.
Поворот. Ещё один. И вот он — забытый въезд, ворота, что заржавели, но всё ещё поддаются. Загоняю машину во двор, глушу двигатель. Открываю багажник. Аслан — без сознания, лицо перекошено, но жив.
Хватаю подмышки, вытаскиваю из машины. Волоку к дому. Полусгнившая веранда скрипит, ступени прогибаются под тяжестью тела. В доме — погреб. Старый, бетонный, с тяжёлой крышкой.
Открываю. Пахнет влажной землёй и прошлым. Швыряю его вниз. Он стукается о ступени, скатывается, глухо замирает внизу.
Спускаюсь следом. Медленно. Включаю лампочку, лучи которой тут же освещают пыль, паутину, железные стены.
Он шевелится. Стонет. Я сажусь напротив. На ящик. Не тороплюсь. Даю ему время понять, что он в заднице. Большой и глубокой.
— Очнись, Аслан, — говорю спокойно. — Время пришло. Говорить.
Он открывает глаза. Вижу в них страх. И это только начало.
— Я не убил тебя. Пока, — добавляю. — Но всё зависит от того, что ты скажешь.
— Сука, — шипит сквозь стиснутые зубы. — Жить надоело?
Он корчится, не может пошевелить ногой — точно сломана. Плечо вывихнуто или треснуло — держится, как за оторванную конечность.
— Нет, — говорю спокойно, — ТЫ мне надоел. Надоело ждать, когда ты сдохнешь. Решил помочь. Избавить от жалкой, затяжной кончины. Быстро и по-доброму. Ты мне ещё спасибо должен сказать.
— Да пошёл ты, — хрипит. — Я не болею. У меня нет никакого рака.— сипит, захлёбываясь.
— Я уже понял, — усмехаюсь. — Но никак не пойму: какого хера ты лезешь в мою жизнь?
Резко хватаю его за грудки, нависаю:
— Зачем тебе моя женщина? Что связывает тебя с её мужем?
Он злобно дышит, потом сплёвывает кровью:
— Этот ублюдок кинул меня. Трахал мою жену, и обворовывал, пока работал у меня водителем. Сначала по мелочи. А потом — сразу двадцать лямов. Баксов. Влез в кабинет, взломал комп… и всё, — шипит от боли, но продолжает говорить: — Я только после его побега с Альбиной понял, что счета пустые.
— Он жив? — спрашиваю глухо, тихо. Голос звучит чужим.
Даже не знаю, что испытываю в этот момент. Какое-то чёртово раздражение.
— Уверен, — отвечает спокойно. — В легенду про утопленников в реке перестал верить, когда не досчитался своих денег.
— Дальше, — рычу. Аслан знает на какой вопрос я жду ответ.
— Он подменил данные жены, — продолжает. — Официально Разия Нариманова — пациентка дурки в Талгаре. С неё взять было нечего. А раз спрятал настоящую — значит она ему дорога.
— И ты решил сделать из неё приманку? — вскипаю.
— Именно. В бардель засунуть, фотки в сеть выложить. Если мужик — вылез бы, спасать полез. А я бы уже ждал.
Не выдерживаю — бью в морду. Чётко, со всей силой. Отключаю. Убил бы. Спокойно. Без вопросов. Но я не убийца. Пока. А семью свою я всё равно защищу. Поэтому Мажитов — долгий пленник этого погреба. На сколько долгий — покажет время. Пока говорит, дышит — живой. Дальше — по обстоятельствам.
Еду к семье.
Нет сил ждать до утра. Нервы стянуты, как трос. Хочу быть рядом. Пусть даже просто стоять у дома. В темноте. В тени. Дышать одной ночью с ними. Охранять их сон. Быть стражником — бесшумно, как волк, сторожащий свою стаю.
Входящий от Миры. Отвечаю не сразу.
— Надеюсь, ты уже в аэропорту? — спрашиваю первым, спокойно.
— Знай, Татищев, — говорит ровно, но в голосе что-то ломается. На заднем фоне — объявления, шум, чужая спешка. — Я буду тебя ждать. Всю жизнь. Никто не будет тебя любить так, как я.
— Не жди, Мира. Ты ещё встретишь своего человека.
Отключаю. Без пафоса. Просто ставлю точку.
Еду дальше. Город утонул во тьме. Он не спит — он затаился. Фонари мигают, будто не уверены, стоит ли освещать мне путь. А мне не нужен их свет. Я найду дорогу к её дому и вслепую. И на ощупь. И ползком. Меня уже ничто не остановит.
Подъезжаю. Глушу двигатель. Сижу.
Адрес пробил ещё в тот вечер, когда увидел её у Саныча. Второй подъезд, третий этаж, тридцать восьмая квартира. Всматриваюсь в окна — почти все они открыты. Город наконец остыл — дневная жара ушла, горный воздух вползает в дома сквозь москитные сетки. Тишина. Полумрак. Открытые окна будто приглашают меня. Я улыбаюсь — почти по-звериному.
Только стена дома между мной и ними. Между мной и возможностью прижать к себе сына. Обнять её.
Но для бывшего спецназовца стены — не преграда. Третий этаж — не высота. Козырьки, водостоки, балконные трубы — всё для незаметного штурма. А форму я не потерял. Смогу. Главное — размяться.
Осталось понять, какое окно именно её. Пишу ей:
«Я здесь. Перед твоим домом. Включи светильник. Хочу знать, где твоё окно».
Жду. Не дышу. И вот — есть. Свет. Её окно. Миг блаженства. Иду штурмовать — за поцелуем, за запахом наследника, за справедливостью и семейным счастьем, похищенными коварным генералом.
Подъём — как положено. Без шума. Без света. Без свидетелей. Как призрак. Как ниндзя. Как ниндзя-призрак.
Снимаю москитку — ловко, почти грациозно, как будто всю жизнь проникал в квартиры через окно. Главное теперь — не вылететь в него.
Пробираюсь внутрь. Лунный свет и ночник у кровати вылепили контуры под одеялом. Маленькая. Узкая талия. Моя. Родная. Наконец-то.
Всё внутри сжимается — сердце, легкие, печень, даже яйца. Всё, кроме одного участника команды, которого, наоборот, распирает. Он ликует. Кричит:
— УРА! ДОЖДАЛИСЬ! Я ЖЕ ГОВОРИЛ — ЛЕЗЬ!
И требует компенсацию за:
• внезапный облом,
• пережитый стресс в пасти разъяренной волчицы.
• моральный ущерб.
— Если сейчас всё не случится — подаю в суд. На всех, — угрожает он.
Склоняюсь. Наивная — включила свет и уснула. Конечно, она же не знает, что у меня третий дан по карабканию по фасаду. Сейчас будет в шоке. Главное — не закричала бы.
Касаюсь носом её щеки… и тут…
Замираю, краем глаза замечая силуэт в проеме. Медленно поднимаю голову. Медленно — как в психологическом триллере. И застываю. Зависаю над подушкой.
Нет! Блядь! Только не это! Этого просто не может быть! Генераль, мать его! Стоит и в дверях и тоже застыл.
Медленно опускаю взгляд и понимаю: Это не Разия. Это её мать. Мать её!
Ну всё. Приехали. Сейчас моего тестя хватит удар. Разия не простит. А если тесть не грохнется, то грохнет меня. Тогда уже не простит его.
Мы всё ещё в ахере. Тёща тоже в компании — лежит под пледом с округленными глазами.
Медленно поднимаю руки — в знак того, что пришёл с добрыми намерениями. Совсем не с теми, что можно подумать. Вернее — с теми, но не сюда. Только вот объяснить это, похоже, не получится.
— Какого хрена?! Сукин сын! — гремит генерал и бросается к тумбе. Явно не за тапочками.
Я пятюсь к окну, не отрывая глаз с тестя, который, похоже, вот-вот достанет пистолет. Или орден. Или гранату. Уже без разницы.
Всё внутри ещё больше сжимается. Даже самый ярый участник команды. У него паника.
— НАМ ПИЗДЕЦ! — орёт он. — ГОВОРИЛ ЖЕ — НЕ ЛЕЗЬ!
Пытается свернуться в рулет, нырнуть поглубже в трусы и исчезнуть, как воронка в фантастическом фильме.
— Это не то, что вы подумали, — лепечу я, как школьник, застуканный с чужой дочкой. — Я… я вообще-то к ребёнку!
— КАКОМУ РЕБЁНКУ?! — орёт генерал, хватая кобуру.
Секунда. Пистолет уже в руке. Направлен на меня. А я уже на подоконнике.
— К своему ребёнку… — не успеваю договорить.
Раздаётся выстрел. Не звук, а удар. Глухой. Как будто кулаком в грудь, с размаху. Я даже не понимаю сразу, что это оно. Просто воздух вылетает из лёгких, ноги слабеют, и всё начинает уплывать.
Сначала — боль. Не острая. Как будто грудь сжали тисками.
Жжёт. Тепло расползается по рёбрам. И странное: это тепло не снаружи, внутри, как разливающееся пламя. А тёплый ночной воздух вдруг становится ледяным.
Я отшатываюсь назад — и падаю в темноту ночи, как в бездну.
В голове — одна мысль: Не успел… Не обнять сына. Не сказать Разие, что безумно люблю её. Что всё ради неё. Что только ради них и живу. Жил.
Надеюсь, генерал позаботится о них…
Падение кажется вечностью. А потом — удар. Асфальт. Жёстко. Холодно. Безвозвратно. Лёгкие сдавлены. Дышать невозможно. Чувствую, как захлёбываюсь собственной кровью. Всё, что было важным, отдаляется. Затихает.
И только в голове — её лицо. Разия.Тёплая. Живая. Последняя.
А потом… неподкупный ангел смерти.