Восточный плен

Глава 25

Разия
Прошло три дня, а он всё ещё в коме. Три дня, как он не дышит сам. Не открывает глаза. Не держит меня за руку.
Я стою у стеклянной стены реанимации, не чувствую ни ног, ни времени. Вижу только его — бледного, неподвижного, затерянного среди трубок и приборов. Он лежит как чужой. Такой тихий, неподвижный.
Мне больно даже дышать. Я только шепчу. Одно и то же слово — ВЕРНИСЬ. Больше не вмещается. Всё остальное будто застыло где-то в груди и не может прорваться наружу.
Врачи ничего не обещают. Только разводят руками и говорят:
— Ранение серьёзное. Пуля прошла всего в миллиметре от сердца.
Но оно у него крепкое. Оно бьётся. Он держится. Он хочет жить.
— Проблема в другом — кровоизлияние четвёртой степени, отёк мозга. Пока не можем сказать, насколько сильно он повреждён. Удар головой об асфальт оказался страшнее, чем пуля. То, что жив — уже чудо.
Эти три дня — как пытка. Как ад. Мой любимый — между жизнью и смертью. Мой отец — между свободой и тюрьмой. Если Данияр не…. Мой отец сядет. По-настоящему. И, скорее всего, надолго.
От этих мыслей мутнеет в глазах, кружится голова. Не так должно было случиться их знакомство. Не так папа должен был узнать об отце своего внука. Не через выстрел. Не через кровь.
А теперь это везде. В пабликах. В новостях. В заголовках, от которых мутит:
«Генерал Сагатов застрелил любовника своей жены».
Соседи охотно делятся “подробностями” той ночи, будто сами были в нашей спальне. Наши фотографии — на страницах каждого второго блогера.
Кому сейчас объяснять, что мама не предательница, не любовница, и вообще не «та женщина»? Что у неё безупречная репутация, и она не заслужила этого ада?
Сейчас не до этого. Сейчас все мысли только о нём. И об отце.
Сына почти не вижу. Он с мамой. Она держится из последних сил. Ради меня. Ради отца. Ради внука.
К отцу не пускали. Но Санжар уладил это вопрос, и только сегодня я смогла его увидеть, рассказать всю правду. Только теперь он по-настоящему осознал, что натворил. Как вспышка ярости, гнев, уязвлённая гордость — разрушили жизни. Мою. Его. Данияра. Диаса. Впервые я увидела в нём не генерала, не грозного отца, а сломленного человека.
Он раскаивался. Словами, взглядом, тишиной, тем, как сжимал руками голову. Просил прощения, но вот только виновата во всем я. Только я.
Я не виню отца. Я люблю его безмерно. Обнимала, целовала, шептала:
«Держись. Не вини себя. Не падай духом. Будь сильнее.»
Я снова и снова ругаю себя за тот вечер два года назад. За то, что тогда с Жанной пошла в этот злосчастный клуб. Моя роковая ошибка. Нельзя было искать счастье в таких злачных местах. Всё могло бы быть иначе.
Мы бы встретились в доме Санжара, на дне рождения Димаша. Он бы посмотрел на меня — и всё. Я бы пропала от его улыбки. Утонула бы в его бездонных глазах. Он бы не говорил про бывшую жену, я бы не пряталась в костюме снеговика. Всё случилось бы, как должно. По-человечески. Диас всё равно родился бы. Только уже в настоящей семье. С мамой. С папой. С бабушкой и дедушкой, которые не стреляют друг в друга, а варят плов по выходным.
Всё было бы иначе…
А сейчас… Сейчас этот больничный холод смешивается с тяжестью неизвестности. Он проникает под кожу, вползает в грудную клетку, оставляя внутри ледяную пустоту.
Тишина вокруг — мёртвая. Страх — живой. И растёт. Только надежда ещё греет. Слабо. Как тонкая свеча в темноте.
И вдруг… Гулкие, уверенные шаги пронзают тишину коридора. Я не смотрю на тех, кто идёт. Я смотрю только на него.
— Это она, — говорит знакомый голос.
Ко мне подходят мужчина и женщина — чужие, незнакомые, но с тем самым лицом, от которого внутри всё сжимается. А между ними, чуть позади — Мира.
Я не сразу понимаю, кто они. Но по тому, как Мира смотрит на меня — снисходительно и с удовольствием — осознаю: сейчас будет больно.
Женщина разглядывает меня будто я — не человек, а нелюдь, убийца, позор общества. В глазах мужчины — усталость. И боль.
Он не смотрит на меня напрямую, будто не может. Будто боится, что если встретится взглядом — что-то не выдержит внутри. Сорвется.
— Как ты вообще смеешь здесь находиться? — голос женщины звучит холодно и резко. В её взгляде — надменность, презрение, боль. — Из-за тебя мой сын в таком состоянии!
Она бросает быстрый, почти машинальный взгляд на стеклянную перегородку. И вдруг замирает.
Теперь она по-настоящему видит его. Понимает, что это он. Что он — не спит. Не отдыхает. Он — там. Бледный. Беспомощный. Прикованный к жизни нитями капельниц и проводов. Её лицо искажается. Боль прорывает маску.
— Сыночек… — срывается с губ.
Она бросается к стеклу, прижимается лбом, руками, будто сможет согреть его через эту стену.
— Сыночек!.. Господи… сыночек…
Это вой матери от отчаяния и бессилия, от которого я не выдерживаю — рву себя изнутри и плачу. Тихо. Беззвучно. Как будто слёзы — единственное, что мне позволено.
Я чувствую себя абсолютно раздавленной. Она — мать. Я вижу её горе, и мне не нужно объяснять, что она чувствует.
Она ненавидит меня. Я и сама себя ненавижу. И что бы она ни сказала — она будет права.
— Уходи! — Мира резко толкает меня, почти с отвращением. — Тебе здесь не место.
Её голос звенит на весь коридор. Как пощёчина. Как приказ.
Я стою секунду, словно не понимаю, что это — про меня. А потом просто поворачиваюсь и иду.
Как побитая собака.
Я не оборачиваюсь. Не защищаюсь. Может, она и права. Мне действительно лучше уйти. Хотя бы ради того, чтобы не теребить их боль. Чтобы не стоять, как чужая, перед их горем.
Шаг. Ещё шаг.
— Твой отец ответит! — доносится в спину голос женщины, срывающийся от боли и ярости.
— Я дойду хоть до самого президента, но добьюсь, чтобы его посадили. Надолго. Никакие погоны и ордена его не спасут.
Слова — как камни. Летят, попадают, больно… но я продолжаю идти. Не оборачиваюсь. Не замедляю шаг.
Я почти дошла до выхода из отделения, когда позади раздаются шаги. Быстрые, громкие.
Мира идёт за мной. На секунду мне кажется, что она хочет что-то сказать. Добавить. Добить. Но она лишь идёт рядом — холодная, уверенная. Чтобы убедиться, что я уйду.
Когда я прохожу мимо охраны, она останавливается и громко — нарочито громко — бросает:
— Почему посторонние в отделении?! Больше ни в коем случае не пускать эту женщину. Ни под каким предлогом.
“Эта женщина” — это я. Как будто я — вор, преступник. Угроза.
Я выдыхаю, но воздуха нет. Только глухая пустота внутри. И желание исчезнуть.
Бреду вдоль забора, как потерянная. Ищу выход — и не нахожу. На секунду кажется, что я ослепла. Всё вокруг будто погружается в серую пелену. И вдруг — голос.
Близкий. Родной. Живой. Он вытаскивает меня обратно в реальность:
— Рози! — это Сания. — Пойдём в машину. Мы не успели тебя предупредить. Ты трубку не брала. Они уже приехали, да? — тараторит она, волнуясь, и обнимает меня крепко.
Я вжимаюсь в неё, как будто боюсь снова провалиться в пустоту. Она берёт меня за плечи, аккуратно ведёт к машине, помогает сесть.
Через минуту открывается водительская дверь — появляется Санжар. Он садится за руль, молчит секунду, потом глухо:
— Меня тоже не пустили. Даже корочка не сработала. Я — никто. А они — родители.
— Представляешь, — захлёбывается Сания, — они ещё и Санжику позвонили! Наехали на него! Мол, это из-за него Данияр остался здесь. Да он остался не из-за Санжика! Это же Мажитов ему предложил сотрудничество. А они даже выслушать его не захотели.
Она всё говорит быстрее, не сдерживая эмоций:
— А Мира… змея подколодная! Она даже в морг не пришла, чтобы опознать собственного родственника. Его опознал начальник службы безопасности. Не она!
Я с трудом понимаю.
— Какой начальник?.. О чём ты вообще?
Сания смотрит на меня, глаза широкие:
— Я же вчера говорила тебе. Аслан Мажитов. Дядя этой змеи. Его нашли мёртвым, в пригороде. Пропал после банкета.
Всё замирает. Как будто кто-то выключает свет, звук, даже воздух. На секунду становится тихо внутри. Потом мысли, одна за другой, как капли по лобовому стеклу:
Что случилось после банкета?
Почему Данияр остался?
Мог ли он быть там, рядом?
Нет. Нет, нет, нет.
Он не убийца. Он не такой.
Он должен был просто поговорить. Решить. Но…
— Ты сказала им, что у них есть внук? — вдруг неожиданно спокойно спрашивает Санжар.
Я замираю. Только качаю головой. В горле — ком, а в животе тяжесть, как камень. И вдруг… я ясно понимаю, что именно чувствую к этим людям.
— Я боюсь их, — шепчу еле слышно. — Их ненависть… она слишком огромна. Такую не растопить. Им лучше не знать.
Я прячу лицо в ладонях, и слёзы снова находят дорогу. Не сдержать.
Сания молча обнимает меня. Тепло, крепко, как только сестра может.
— Мы будем молиться, — говорит она мягко, — Данияр придёт в себя. Он сам всё расскажет. Сам защитит. Сам всё объяснит.
Дни тянутся, как вязкая темнота, не имея ни начала ни конца. Я будто в заточении — за толстыми, невидимыми стенами, где ничего не слышно, кроме собственных мыслей.
Я ничего не знаю о Данияре. Меня не пускают к нему. Не говорят о его состоянии. Информации — ноль. О нём вообще запретили говорить посторонним. Даже Санжар — со всей своей, пусть и ограниченной, властью — не может добиться ни слова.
Абсолютно никаких новостей. Даже паблики, журналисты — все вдруг ослепли, онемели. Словно кто-то сверху дал команду: «МОЛЧАТЬ!»
Единственное, что ещё обсуждают — смерть Аслана Мажитова. Пишут про бизнес-конфликт. Блогеры осторожно кидают намёки: «это не бизнес. Это — власть. Перешел кому-то дорогу.»
И я им верю. Верю в заговор, в закулисные игры, в подковёрные удары. Верю во всё — кроме одной версии. Той, которая пришла первой. Той, которую я сама же и задушила. Потому что, если она правдива… Если хоть на каплю возможна… Я не знаю, как с этим жить.
Звонок. Номер Санжара. Я отвечаю, не успев ни вдохнуть, ни подумать.
— Разия… он очнулся, — говорит он.
Мир замирает. Гул в ушах. Сердце бьётся так, будто вырывается наружу.
Очнулся. Живой. Этого достаточно, чтобы забыть всё — переживания, страхи, бессонные ночи.
Но голос Санжара ровный. Слишком ровный.
— Ещё вчера, — добавляет он после паузы. — Поздно вечером. Его сразу увезли спецрейсом в Штаты.
Я не понимаю. Как увезли? Почему? Я даже не успела его увидеть…
— Но… — он замолкает.
Секунда тишины — длинная, как вечность.
— Он успел… — продолжает Санжар, едва слышно. — Подать заявление. На отца. Там… статья … от восьми до двенадцати.
Я не сразу понимаю смысл. Слова проваливаются вглубь, но не доходят. Что-то внутри замыкается. Пальцы вдруг становятся чужими. Слабеют. Немеют. Телефон выпадает из руки. Падает — будто в замедленной съёмке — и с глухим, почти неприличным звуком ударяется о кафель.
Я даже не вздрагиваю. Просто стою. Молча. Как будто что-то важное внутри только что сломалось — тихо, без крика.