Восточный плен

Глава 26

Разия
Прошло два месяца. Суд шёл быстро. Без пауз, без шансов. Как будто кто-то спешил поставить точку.
Отцу дали восемь лет. Колония общего режима. Не самая строгая, но всё равно — тюрьма.
Санжар сделал всё, что мог. Он говорил:
— Я не могу его вытащить. Но я могу сделать так, чтобы он хотя бы не был в аду.
Теперь отец отбывает срок в колонии неподалёку от военного городка Карасу, в Жамбылской области.
Старый посёлок рядом с частью, которую он когда-то курировал. Ирония? Наверное. Место, где его уважали… стало местом его наказания.
Мы с мамой и Диасом переехали туда. Сняли однушку в доме с облезшей штукатуркой, тонкими стенами и скрипучей трубой в ванной.
Местные смотрят на нас по-разному. Кто сочувствует, кто шепчется за спиной. Но мы не ради них здесь. Каждое утро мама готовит еду — как он любит: картофельное пюре с жареными котлетами, лепёшки, творог, варенье, чёрный чай в термос.
Я заворачиваю всё аккуратно, несу через пропускник. Смотрю в глаза охраннику — и всё время боюсь, что однажды он скажет:
“Передачи больше не принимаются.”
Потом бегу на работу. Устроилась в детский сад, няней. Без диплома о высшем — выбора особо не было. Только няня. Работа не из лёгких, зарплата скромная. Но нам хватает.
Мы с мамой сдаём квартиру в Алматы — это помогает. А ещё Санжар. Он то и дело приезжает с багажником, набитым продуктами, как будто боится, что мы голодаем. То арбузами, то мясом, то коробками с детским питанием. Заваливает буквально. А ту самую квартиру он вообще преобразил — нанял бригаду, и за неделю из старенькой однушки сделали конфетку. Красиво. Тепло. Как дома.
С отцом мы видимся раз в неделю. Через стекло. Он держится — прямой, аккуратный, собранный до боли. В его глазах стало меньше огня, но больше тишины. Той тишины, что приходит, когда человек смиряется. Он ни разу не пожаловался. И ни разу не спросил про Данияра. Мы говорим о маме. О Диасе. О том, как быстро растёт внук, как он похож на деда — осанкой, мимикой, упрямым взглядом. Хотя я-то вижу, с каждым месяцем в лице сына проступают другие черты. Черты его отца. И это — больнее всего. Потому что я наконец понимаю: всё кончено. Данияра Татищева больше нет в моей жизни. И уже никогда не будет.
Даже если Данияр вдруг появится, станет на колени, скажет, что заявление — ошибка, что он не подписывал… ничего не изменится. Наши пути не сходятся.
— Привет, любимая, — голос из прошлого врывается, как гроза, разрывая нить мыслей.
Я иду домой. И вдруг — замираю. Поворачиваю голову медленно, как во сне и вижу его. Призрака.
— Даниал?.. — выдавливаю с хрипотцой.
Мир качается. Ноги становятся ватными. Но я не падаю. Собираю остатки сил — моральных, физических, всех, какие остались.
Он быстро подходит. Почти вбегает в мою жизнь. Обнимает.
— Прости, любовь моя. Мне пришлось исчезнуть, — говорит так, будто только что вернулся с долгой командировки.
— Пришлось?.. — пересохшее горло выталкивает слова, будто с ожогом.
Я стою с опущенными руками. И даже не думаю обнимать его в ответ.
— Это долгая история. Но главное — сейчас всё хорошо. Мне ничто не угрожает. Я приехал за тобой.
— За мной? — внутри всё протестует. Хочется оттолкнуть, кричать. Но тело цепенеет.
— Да, — спокойно говорит он. — Ты ведь всё ещё моя жена.
— У меня другая жизнь. У меня есть сын.
— Я знаю, — отвечает без тени колебания. — Я буду его отцом. Я люблю тебя. И не откажусь от тебя. Никогда.
Он чуть отстраняется. Смотрит внимательно, будто заново изучает.
— Ты стала ещё красивее. Материнство тебе к лицу, — говорит, будто делает комплимент. Но в голосе — что-то собственническое.
Я чувствую, как внутри поднимается холод. Его взгляд — чужой. Он — чужой.
— У моего сына есть отец, — говорю спокойно, но твёрдо.
— Конечно, — кивает он. — Это я. Он носит мою фамилию, разве нет?
Я вздрагиваю. Он прав. Я сама записала Диаса на его фамилию. Тогда, в Гаване. Свидетельство о рождении выдали в посольстве Казахстана.
— Это была ошибка, — выдыхаю, понимая как сильно я ошиблась.
Сейчас я жалею, что не послушала отца. Что не записала Диаса на свою фамилию.
Смотрю на Даниала — и не чувствую ничего. Ни радости, что он жив. Ни боли. Ни любви. Где она, та безумная любовь, которая сбивала мне дыхание? Где ночи, в которых я тонула в тоске по нему? Ничего не осталось. Он — чужой. Совершенно чужой.
— Если наш брак всё ещё действует… — говорю тихо, — значит, нам нужно развестись.
Он будто каменеет. Черты лица искажаются. В голосе — холод и что-то острое, металлическое.
— Не дури, Рози, — произносит. И вдруг усмехается, по-новому. Жестоко. — Отец твоего сына сбежал. Бросил тебя. Спасибо тестю — за меня всю грязную работу сделал. Почти.
Он делает паузу.
— Сдаёт, всё-таки, твой папаша. Меткость уже не та.
Слова обжигают. Цинизм в его голосе — как плевок в душу. Меня поднимает на ноги злость.
— Отойди от меня, — резко говорю и отталкиваю его руку.
Но он перехватывает запястье. Резко, болезненно. Одним движением тянет к машине. Я не успеваю ни закричать, ни вырваться. Мгновение — и я уже в салоне. Дверь захлопывается. Изнутри — не открыть.
— Выпусти меня! Ты не имеешь права! — кричу, как только он садится в машину.
— Почему? — он спокойно смотрит вперёд. — Ты моя жена.
— У меня сын… мама… они ждут меня!
— Ничего с ними не случится за два дня, — отрезает. — Позвони и скажи, что ты с мужем. С законным мужем.
— Два дня?!
— Да. Через два дня я “воскресну”. Получаю документы. И начинаю новую жизнь. С тобой. И с нашим сыном.
Он улыбается, как будто всё это — романтический жест. Но я чувствую только страх. Он не вернулся. Он изменился. Или был таким, просто я не разглядела.
— Скажи, что тогда случилось? Кто или что тебе угрожало? — голос мой спокойный, но внутри всё сжимается.
Даниал молчит. Заводит мотор. Машина трогается с места, и только спустя минуту, глядя вперёд, почти равнодушно говорит:
— Я украл у Мажитова бабки. Огромные бабки. И очень грязные. Он бы никогда не сунулся ментам — не стал бы подставляться. Он бы просто… закопал меня. Эти деньги шли через офшоры, нелегально. А я их перехватил. Перевёл дальше — на себя. Мы теперь богаты, Рози.
— Мы? — резко поворачиваюсь к нему. — Нас нет, Даниал. Ни я, ни мой сын не имеем ничего общего с деньгами Мажитова. И не будем.
— Рози, — он поворачивает голову и смотрит на меня. Секунда — и в его взгляде появляется нечто холодное, жёсткое. — Ты моя жена. И это не обсуждается.
Внутри у меня всё обрывается. От этого голоса, этого взгляда — холод по позвоночнику. Почему мужчины всегда думают, что имеют право диктовать нам, как жить?
Данияр тоже стал таким. Тот, которого я знала два года назад был совсем другим.
Я чувствую, как внутри что-то ломается — тихо, но окончательно. Устала. До дна. Не хочу больше жить для кого-то. Хочу жить рядом с теми, кто не требует, не ломает, не забирает.
И только теперь понимаю: мне не нужен ни один мужчина. У меня есть два самых важных — мой сын. И мой отец. Есть мама и тот, что внутри меня. Которого я уже люблю.
— Ты не заставишь меня жить с тобой, Даниал. Разворачивайся. — Я хватаюсь за руль.
— Дура! Разобьёмся сейчас! — он срывается, резко тормозит. Машина взвизгивает и съезжает к обочине.
Мы сидим в тишине. Оба тяжело дышим. Адреналин ещё не ушёл из крови. Он опускает руки на руль, голову вниз. Потом медленно произносит:
— Рози… ты мне нужна.
Голос уже совсем другой. Сломленный. Опустошённый. Как будто больше ему не за что держаться.
— У меня есть сын. От Альбины, — тихо произносит он. — Ему всего два года. Она бросила нас и смылась с бабками, которые я ей дал. У него, кроме меня, никого нет. Если со мной что-то случится… он останется один.
Я застываю.
— У тебя были… отношения с Альбиной? — слова вырываются прежде, чем я успеваю осознать, что говорю. — Это ты был её любовником?
Я сама вздрагиваю от собственного голоса, от ужаса в нём. Головокружение, отвращение, боль. Всё накатывает разом. Это он. О ком говорила Жанна.
— Это была ошибка, Рози. Но посмотри — всё же складывается хорошо… справедливо. У тебя сын. У меня сын. Мы можем быть настоящей семьёй.
— Справедливо? — мой голос хрипит, будто что-то внутри сдавило горло.
Его слова звучат, как плевок. Как насмешка. Он называет справедливостью всё, что мне пришлось пережить, оплакивая его. Но сейчас не время выяснять отношения и посвящать его в детали того ада, который мне пришлось пережить. Да и не нужно это совсем. Не поймет.
— И где сейчас твой сын? — спрашиваю.
— Мне пришлось оставить его у Баян.
— У Баян?! — у меня перехватывает дыхание. — Да она забудет через пять минут, что с ребёнком! Ей можно доверить разве что аниматорский костюм — и то не дольше часа!
— У меня не было вариантов, — бурчит он. — Мне некому доверить.
— Хорошо, — вдыхаю. — Привези его ко мне. Я присмотрю, пока ты не получишь документы. Но между нами всё кончено.
— Ничего не кончено! — шипит он. Заводит мотор и жмёт на газ.
Машина вылетает вперёд, в сторону Тараза. Я уже даже не сопротивляюсь. Слова — бесполезны. А дёргать руль — опасно. У нас дети. Они нас ждут.
Подъезжаем к отелю. Он выходит первым, обходит машину, открывает мою дверь и резко тянет за руку.
— Не надо. Прошу. Я беременна. И у меня угроза выкидыша из-за всего этого стресса.
Он останавливается. Пристально смотрит в глаза. Молчит. Долго. Потом говорит:
— Если этому ребёнку суждено родиться — он родится. Несмотря ни на что.
И в этот момент во мне умирает всё, что когда-то ещё цеплялось за воспоминание о нём.
Он снова хватает меня за руку — грубо, как куклу.
— Пойдём, Рози. Не устраивай сцен.
— Отпусти! — я пытаюсь вырваться, но он сильнее.
Мой протест его только злит. Он впивается пальцами в запястье и тянет к дверям отеля.
— Перестань! — кричу, — я сказала, отпусти!
Он толкает меня к стеклянной двери, уже собирается втащить внутрь. Я упираюсь изо всех сил, но его хватка становится только злее.
— Ты мне жена! И ты будешь со мной! — шипит прямо в лицо.
И в этот момент… Раздаётся голос. Тот самый голос, от которого всё внутри сжимается. Сердце будто замирает, потом начинает стучать быстрее, гулко, с дрожью.
— Руки убрал, — звучит негромко, но жёстко.
Мы останавливаемся. Я медленно поворачиваю голову и вижу его. Данияра.
Он подходит молча. Глаза — как ледяные иглы. Челюсть сжата. Он даже не ускоряется — просто идёт, как смерть.
За его спиной — Санжар. Бледный, но сосредоточенный.
— Ты кто та.. — Даниал не успевает договорить, как ответом летит кулак.
Раздаётся глухой, тяжёлый удар. Данияр бьёт чётко. Жестко. Точно. Тот отшатывается и падает назад.
— Ещё хоть раз подойдёшь к ней — я тебя закопаю, — говорит он, наклонившись к Даниалу. Без крика. Просто тихо. Так, что становится страшно.
Даниал что-то бормочет, но Данияр не слушает. Он поворачивается ко мне, смотрит. Не трогает. Не бросается. Просто смотрит.
— Всё хорошо. Я рядом, — произносит он.
И в этот момент моё тело, сдерживавшее всё это время страх, тревогу, злость — оседает. Я больше не могу держаться. Ноги подкашиваются. Перед глазами темнеет. Становится тяжело дышать. Мир поплыл. Я чувствую, как теряю опору — и в следующий миг проваливаюсь в темноту. Последнее, что успеваю — увидеть его лицо. А потом — ничего. Только тепло его рук, подхвативших меня в падении.