Восточный плен

Глава 28

Разия
— Рози… — Санька тяжело вздыхает и смотрит на меня с упреком. — Ну пожалей ты его. На него смотреть больно.
Она бросает взгляд на большое витражное окно, за которым на террасе сидят Санжар с Дастаном и Данияр с Диасом на руках.
Мы готовимся к небольшому семейному торжеству — с запозданием отмечаем первый день рождения младших членов нашей большой семьи. Годик им уже исполнился: Дастану — больше месяц назад, Диасу — вот совсем недавно. Но Сандыбай Рахимович, как и вся семья Назаровых, тогда наотрез отказались праздновать что-либо, пока наш отец сидел в тюрьме.
Папу отпустили в тот же день, когда Данияр приехал и отозвал своё заявление. Всё произошло стремительно и не без участия тех самых влиятельных лиц, которые сначала посадили его по щелчку, а потом с удвоенной скоростью сделали невиновным и выпустили.
Знакомство папы и Данияра наконец-то состоялось. Ещё там, в тюрьме. Как именно всё происходило — я до сих пор не знаю. Папа не впадает в подробности, а у Данияра — я не спрашиваю. Но знаю одно: они поговорили. Без лишних слов, без лишних эмоций — по-настоящему. По-мужски. Глаза в глаза. С паузами, с коротким кивком, с похлопыванием по плечу. А в конце — крепкое рукопожатие.
С тех пор между ними — торжественная, мужская тишина. Почти благословение. Папа смотрит на него так, будто лично проверил — зубы целы, совесть имеется, и даже характер вроде ничего. Настоящий мужчина. Надёжный. Достойный. Почти сын.
И теперь, конечно, он на его стороне. Все на его стороне. Кроме меня. Я в этой идиллии назначена главным антигероем, чудовищем. Холодная, равнодушная, не способная на великое женское прощение.
Все ходят вокруг с такими лицами, будто я плюнула в семейный плов. Как будто я специально, назло, держусь сдержанно, отчуждённо. Как будто мне в кайф сидеть вот так, с каменным лицом, когда он рядом.
Им не понять, что творится у меня внутри. Что я на грани. Что каждую секунду еле сдерживаюсь, чтобы не броситься к нему. Не обнять. Не сказать, как сильно я его люблю.
Я люблю его до дрожи, до злости, до ужаса. И именно поэтому не иду к нему. Потому что боюсь. Боюсь, что если сейчас сделаю шаг — всё снова рухнет. Что-то опять случится. Непоправимое.
Боюсь, что если мы будем вместе — мы пойдём против Вселенной, которая уже дала знак — быть нам вместе нельзя.
К тому же — я уже дала слово себе: никаких мужчин в моей жизни. Всё. Хватит. Мне и так неплохо. Я вроде бы как… не хочу быть ничьей собственностью.
А он… Он, конечно, как назло, вдруг стал совсем другим. Таким, каким был два года назад — чутким, нежным почти ручным. Собачка с виляющим хвостиком, готовая принести тапочки, принюхаться к моему настроению и свернуться клубочком рядом, лишь бы погладили. Мечта любой женщины — огромный и мягкий. Прям плюшевый мишка с глазами полные раскаяния и вечной любви.
И я, конечно, от этого злюсь ещё больше. Потому что теперь мне вдруг хочется, чтобы он был другим. Не нежным, не послушным — а твёрдым. Решительным. Даже грубым. Таким, каким был тогда, в сауне. Чтобы пришёл, увидел и забрал. Как викинг.
А он не то что забрать — заговорить со мной не решается. Будто я фарфоровая и рассыплюсь от одного его неправильного слова или не того взгляда. И я не знаю, что мне делать с этим его новым, непонятным, почти идеальным «я».
— Ты сказала ему, что беременна? — шепчет сестра, словно они могут нас услышать.
— Нет, но он знает. В больнице, куда он привёз меня без сознания, ему торжественно об этом сообщили. А заодно наказали: никакого стресса, полный покой, в том числе половой. В общем, одни положительные эмоции, — раздраженно вздыхаю.
— Может, поэтому он и боится подойти к тебе. Почти не дышит, когда ты рядом.
— Не знаю. Может, поэтому, — фыркаю. — А может, вместе с памятью ему отшибло хребет, — бурчу почти про себя.
— Ну ты же сама с ним так сурово. Почти жестоко. Родители его чуть ли не в ноги тебе кланялись. Что тебе ещё нужно? — разводит руками.
— Сань, давай не будем. Все ещё слишком свежо. Нужно время. Думаешь так легко забыть эти два месяца Ада?
— Ладно, — вздыхает она, открывая крышку мантоварки. — Манты готовы. Я их переложу, а ты сходи в кладовую и принеси кобру.
Иду. Кладовая в доме Назаровых как хранилище на случай ядерной войны. Про голод можно забыть на несколько лет. Здесь прохладно, пахнет перцем, лавровым листом и летом в банках.
Встаю на цыпочки, шарю по верхней полке. Банка с коброй ускользает — вижу её, почти достаю, но не хватает буквально сантиметра. Протягиваю руку ещё выше, напрягаюсь — и в этот момент… воздух за спиной будто становится горячее.
Я чувствую его раньше, чем слышу. Его дыхание, его тепло. Сердце — будто подскочило.
— Осторожно, — звучит голос Данияра. Тихий, почти шёпот.
Я замираю. А он легко поднимает руку и достаёт банку.
— Вот, — говорит. Передаёт мне аджику, и я чувствую, как дрожат его пальцы.
— Это не то! — злюсь, что всё так просто. Мне что, теперь сказать спасибо и уйти?
Он смотрит на полку и достает другую банку кобры.
— Эта?
— Эта — тоже аджика, а нужна кобра, — говорю, нагло игнорируя надпись на банке «КОБРА». Причем большими буквами.
Он снова поднимает взгляд на полку, выбирает другую банку — на ней, как и на предыдущих, чёрным по белому, заглавными буквами:
КОБРА.
Медленно проводит пальцем по этикетке и читает:
— А-джи-ка, — как первоклассник тянет по слогам, — Мда. Тоже не оно.
Издевается? Ну конечно издевается.
— Ладно, сойдет, — хватаю банку.
— Может, и ты мне поможешь? — опять смотрит нерешительно, почти жалобно. — Саныч отправил за квасом. Теперь я даже не знаю как пишется слово «квас», — вздыхает. — Может эта? — хватает бутылку лимонада на которой написано «Буратино».
— Нет, здесь же написано: Пиво. Вот квас, — хватаю с верхней полки большую бутылку солодового уксуса собственного производства Назаровых и с непроницаемым лицом протягиваю ему.
Он берёт, хмыкает, делает вид, что изучает этикетку.
— Точно, — медленно кивает. — Рядом с тобой у меня горло пересохло.
Данияр резко открывает крышку, и прежде чем я успеваю понять, что он всерьёз, подносит бутылку к губам.
— С ума сошёл! — я резко тянусь к нему, чтобы вырвать уксус из рук, но он неожиданно ловит моё движение, и в следующий миг я уже прижата к его груди.
На секунду всё замирает. Его руки обнимают меня намеренно, крепко.
Наконец-то, мать твою. Давай, не подведи. Вонзись как дикий зверь своим ртом в мой. Сорви с меня это чёртово платье, чтобы трещало по швам, чтобы я перестала дышать от желания, а не от обиды.
Но он… Он — тормоз.
Смотрит в глаза. Нежно, Карл. Со страхом, чёрт возьми, будто я хрустальная ёлочная игрушка за миллион долларов.
— Давно… — шепчет он. — С тех пор как впервые увидел тебя. Два года назад. Потерял крышу — и до сих пор не могу найти её.
Его лоб почти касается моего.
— Долго ты ещё будешь мучить меня? — спрашивает с хрипом и дрожь в голосе.
Я зависаю.
Нет, правда — что это было? В смысле — мучить?
Это не я включила режим «люблю глазами», типа: вижу — и мне этого хватает.
Это не я хожу с выражением «виновен и добровольно ушёл в ссылку».
Это не я испарилась на два месяца, а потом вернулась в образе страдающего Будды — тихого, мягкого, святого.
Ну, конечно, это же я мучаю. Кто же ещё? Но разве я скажу ему: «это ты меня мучаешь. Не требуешь, не давишь. Не врываешься ночью с воплем “я тебя люблю, поехали в ЗАГС!”». Ни за что. Я же гордая. Я же сильная. Я же — железобетонный феникс с отложенными нервным срывом. Спасибо, Данияр, что мучаешь мягко. Эстетично. Через взгляд. Через эту свою чёртову нежность. Спасибо, что каждый день убиваешь молча — и так, чтобы никто, кроме меня, этого даже не заметил. А наоборот, все думают: «какая же ты, Разия, чёрствая и жестокая. Такого хорошего парня не подпускаешь к себе».
— Квас сзади тебя, — говорю тихо, понимая что жёсткого траха в кладовой не будет. Вообще никакого траха не будет.
Он отпускает меня, воспринимая мои слова как сигнал: всё, свободен, спасибо за попытку. Разворачивается, берёт квас и идёт к выходу. Медленно. Спокойно. Как будто ничего не должно было произойти. Как будто всё нормально.
А я стою. Одна. С банкой кобры в руке и с бешеным пульсом в висках. Что это значит вообще? Мне теперь что — догонять его? Просить? Сказать:
«Эй, вернись… хотя бы поцелуй… хотя бы сделай вид, что хочешь меня»?
А потом, если повезёт, может он всё-таки трахнет. Если догадается. Если звёзды встанут правильно. Если Юпитер войдёт в ретроград. Или случится чудо.
Хотя… уверена, мне так не повезёт. Врачи сказали: нужен покой. А он, кажется, услышал: «не подходить, держать дистанцию, желательно молиться в другую сторону».
А я, чёрт возьми, беременная, а не святая!
Даже если завтра принесу ему справку — с подписями, печатями и жирным штампом «ТРАХ РАЗРЕШЁН», — он всё равно будет держаться на расстоянии. И смотреть с трепетом. Как на пресвятую Деву Гваделупскую из маминого сериала. Только нимба не хватает. И свечек по углам.
Не выдерживаю. Срываюсь с цепи, с этих оков «холодности» и «чёрствости», которые он же сам на меня надел своей тормознутостью.
Делаю шаг вперед и хочу сказать:
«Постой…»
Но в этот момент раздаётся звонок. Номер — незнакомый. Отвечаю.
— Алло?
— Рози… — это голос Даниала.
Я замираю.
— Даниал? — говорю чуть громче, чем хотела.
И в ту же секунду Данияр останавливается в дверях. Медленно разворачивается. Смотрит. В его глазах что-то вспыхивает — коротко, резко, почти опасно.
— Родная, прости меня, — говорит Даниал. — Я знаю, я всё испортил. Я дурак. Но, прошу… Давай встретимся. Я приеду, куда скажешь. Просто поговорим.
Я молчу. Мир сужается до двух точек: голоса в телефоне и взгляда — у двери.
— Х-хорошо… — выдыхаю растерянно.— Можешь подъехать к дому Санжара. Я… здесь.
— Спасибо. Спасибо, родная. Ты не представляешь, как это важно.
Я кладу трубку. Медленно поднимаю взгляд — Данияр всё ещё смотрит. Смотрит так, что вокруг или внутри меня начинает нарастать напряжение.
— Кто это был? — спрашивает он.
Голос — ровный. Чересчур ровный.
— Даниал, — говорю прямо.
— Значит, ничего закончено? — всё ещё тихо, ровно, но с интонацией, от которой мурашки по коже.
— Всё закончено.
— Правда? А по тону не скажешь. Такой… тёплый. Трепетный. «Х-хорошо»…
Я сжимаю пальцы. Хочется бросить в него банку с коброй.
— Он просто хочет встретиться…
— Ну да. Просто. Просто приехать. Просто поговорить. Просто проверить — вдруг ты всё ещё что-то чувствуешь.
— Данияр…
— Ты изменилась с его появлением, — в голосе упрек и ещё что-то.
Ревность? Да ну! Не может быть! Я же пресвятая, меня нельзя ревновать. И что значит изменилась?! Из нас двоих явно не я тут за два месяца из мачо превратилась в буддийского монаха.
— Скажи прямо, что-то есть? — его голос становится жёстче.
Нет, банка кобры тут уже не поможет. Нужна бита. Тяжелая, увесистая.
— Есть, — бросаю сквозь зубы.
Смотрю в глаза — прямо, дерзко.
— Хочешь узнать, что именно? — говорю с вызовом. А взгляд у меня не просто говорит, он кричит: «Ну трахни же меня! Узнаешь, кому что я чувствую».
Но похоже, с памятью этот ревнивый монах потерял не только хребет, но и IQ — чтобы читать по глазам. Стоит как вкопанный. Смотрит так, будто собирается прожечь во мне дыру.
Клянусь, если он сейчас же не начнёт действовать — я расплачусь. Прямо как та самая Дева Гваделупская из сериала — кровавыми слезами.
Наконец-то делает шаг ко мне. Медленно. Но взгляд уже решительный. Да неужели. Подходит. Нависает.
Дышит тяжело, будто воздух в кладовой вот-вот закончится.
— Любишь его? — спрашивает хрипло, сглатывая боль.
Люблю, дурак! Люблю! Только не его. Тебя. Господи, дайте мне эту биту. Может, если хорошенько тресну — всё встанет на свои места. Память, характер, инициатива…
— Что, если так? — сама не понимаю, что говорю. Знаю одно — играю с огнем.
И снова тишина. До мурашек. До зуда в позвоночнике. Та, от которой даже сердце замирает.
— Тогда, — голос хрипит, смотрит пристально, словно взвешивает, — сделка со смертью… оказалась пустой.
Я застываю. На секунду — правда не знаю, плакать или швырнуть в него банку с этой чёртовой коброй.
— Прости, что не оправдала твоё великое возвращение, — фыркаю. — Надо было выйти с цветами и транспарантом: «Спасибо, что выжил, теперь трахни меня»
Он замирает. Моргает. Один раз. Второй. И всё. Точка кипения пройдена.
Резко хватает меня. Притягивает к себе — грубо, сильно, по-мужски. Дышит тяжело. Как разъярённый бык.
— Заебала, — выдыхает почти срывающимся голосом.
И впивается в губы. Жёстко. Жадно. С болью. Так, как я хочу. Так, как я мечтала. Как будто вся злость, вся боль за эти месяцы скопились в одном поцелуе.
Я сдаюсь. Пальцы вцепляются в его рубашку, ногти — в спину.
Он прижимает меня к себе, и мир перестаёт существовать.
Только мы. Наше «не получилось», которое всё ещё пылает. Наша злость, которая оказалась сильнее страха. Наше «люблю», которое мы наконец-то сказали без слов.