Восточный плен

Глава 29

Данияр
Хочу задушить её в объятиях. Не в переносном смысле, а в прямом. Потому что бесит. Строила из себя неприступную фифу с этой равнодушной миной, мол: “Не прошло и года — явился, не запылился”.
Сама — маленькая, хрупкая. А теперь, когда беременна — будто прозрачная. И ещё больше бесячая. Я рядом с ней — как шкаф из бетона. Страшно дотронуться. Страшно даже дышать. Боюсь, что не сдержусь, раздавлю, наврежу.
А ведь так и хочется прижать к стене. Вдавить. Вогнать в неё со всей силой. До предела. Чтобы искры в глазах. Чтобы дышать забыла. Чтобы знала — чья она.
Люблю её до безумия. Зверею от ревности.
— Ещё раз скажешь про своего бывшего — я его убью, — рычу, отрываясь от поцелуя. — Чего он от тебя добивается?
— Ничего, — резко выдыхает. И снова тянется ко мне.
Целует так, что крышу сносит окончательно. Рука скользит к моему паху. Капец. Мне крышка. Ещё секунда — и обкончаюсь, как пацан на первом свидании.
Задираю платье. Секунда — и пальцы уже там, где всё горит и пульсирует. Мокрая. Горячая. До невозможности. Значит, скучала. Хотела. Стерва такая. Извела меня за эти три дня своей неприступностью. Хоть бы одно тёплое слово сказала.
Нет. Корчила из себя горгону. От одного её взгляда каменел, застывал, чувствовал себя виноватым во всех грехах человечества. Даже успел пожалеть, что не сдох под её окнами.
Ещё чуть-чуть — и насажу её на себя, но…
— Нельзя же… — шепчу, как опьянённый, цепляясь за последнюю трезвую мысль.
— Можно. Если осторожно, — шепчет и сама насаживается на мои пальцы.
Сладкая. Давно бы так. Не мучила бы нас обоих.
Я почти теряю контроль. Ещё чуть-чуть — и сорвусь.
Она дышит часто, губы приоткрыты. Двигается — и я уже не помню, как дышать. Всё тело напряжено до боли. Инстинкт сильнее осторожности — тянусь к ремню, чтобы быстрее избавиться от этой агонии. И вдруг — шаги.
— Мурыч! — Саныч спускается по лестнице.
Мы замираем. Она смотрит на меня в упор — дыхание сбито, губы припухшие, глаза бешеные. В них сверкает злость и досада.
Понимаю: момент ушёл. Всё. Я готов убить кого-нибудь. Даже знаю, кого.
— Не вовремя, блядь, — тихо сквозь зубы. Убираю пальцы, поправляю ей платье.
Она отводит взгляд. Как будто между нами ничего не было. И вот опять — напяливает свою корону неприступности. Как будто только что не сходила с ума в моих руках.
— Тебя только за смертью посылать, — бурчит Саныч, уже почти внизу. Еще мгновение и он войдет в кладовую.
— Санжар, — вдруг раздаётся голос Сании. — Отец зовёт.
Шаги останавливаются. Секундная пауза, а потом:
— Щас, я только квас возьму.
— Квас наверху, в холодильнике.
— А Мурыч где?
— Тоже в холодильнике! — раздраженно бросает. — Ты вообще поднимешься или нет?! — срывается Сания.
— Иду, иду, — бурчит и, наконец, начинает подниматься обратно.
Разия дёргается в моих руках, пытается вырваться.
— Отпусти.
— Не отпущу, — шепчу ей в ухо, чувствуя, как снова пьянею от её дыхания, запаха, и жара тела.
— Хочу тебя, — шепчу.
— Я не хочу здесь… — едва слышно.
— Тогда поехали ко мне. Родители присмотрят за сыном.
— Сейчас?
— Сейчас.
— А манты?..
— Какие, к чёрту, манты? — уже подхватываю её на руки, не давая ни шанса передумать.
Выношу через баню, срезаю через саду и направляюсь прямо к парковке. Она в моих руках — горячая, взволнованная, сбитая с толку. Не знает — то ли скинуть корону, то ли поправить её. А я на пределе. Ещё чуть-чуть и всё случится прямо в машине. Главное выехать и свернуть за угол. Нет, просто выехать. Подальше от Назаровских детей.
Почти уже у машины, и тут раздается голос охранника.
— Разия ханым…
Чёрт.
Она тут же начинает извиваться, требует отпустить.
— Опусти меня! — дергается, шепчет зло.
Но я и бровью не веду — держу крепко и разворачиваюсь к охраннику. Тот мнётся. Голос дрожит:
— К вам… гость. Эм… Даниал Нариманов.
Блядь. Уже? Он что, у ворот стоял, когда звонил ей? Я же сказал: не приближаться. Сказал ясно. Но, видимо, слух у него выборочный. Или просто дебил.
— Я сам с ним поговорю, — бросаю, открываю дверь и аккуратно усаживаю свою ценность на пассажирское сиденье.
В ответ она просто кивает. Моя девочка с понятием. Усекла, что спорить со мной — бесполезно. Особенно в таком состоянии. Правда, лицо все ещё непроницаемое, холодное — не нравится, что за неё решаю.
Разворачиваюсь и иду к этому идиоту, что решил обломить мне секс с любимой женщиной. Если сейчас заикнётся о каких-то правах на неё — сверну шею. Без шуток. Никаких прав у него нет. Он всё подписал, в том числе согласие на развод. Через пару дней официально станет бывшим.
Всё бы оформили ещё раньше, но этот недомерок только вчера «воскрес» по документам. И вчера же состоялась сделка: свобода — в обмен на развод с Разией и компромат на Мажитова. Он дал согласие. Точка.
Открываю калитку. Выхожу. И тут вижу его. Стоит с ребёнком на руках.
Тупо замираю. Весь мой пыл — врезать ему за то, что осмелился позвонить ей, приехать, просить встречи — просто исчезает. Ребёнок… маленький совсем.
— Что хотел? — хрипло.
— Разия… обещала присмотреть за моим сыном, — мнётся. Опускает глаза. Скукожился. Мямлит.
— Да что ты? — усмехаюсь. — Ещё что обещала? Может, домработницей к тебе устроиться? Уборку навести, бельё постирать, пирожки испечь?.. С любовью, — цежу последнее слово с ядом.
Меня трясёт от злости. Его слова не просто бесят — они пронзают. До костей. До нутра. Какого, к чёрту, она ему что-то обещает?
Он вдруг резко подходит.
— Мне правда нужно уехать. Всего два дня — и я вернусь. Заберу сына, — быстро так говорит, что я не сразу понимаю, что происходит.
Хоп! И ребёнок у меня на груди. Я не успеваю ничего сказать. Ни «нет», ни «ты чё, охренел». Стою как идиот с малышом на руках и молча провожаю взглядом отъезжающую машину.
— Его зовут Диас, — кричит долб… бывший напоследок. Ещё и рукой машет. Ну точно дебил. Только кто из нас — это уже вопрос.
Малыш начинает хныкать. А я… а я, чёрт подери, понятия не имею, как его успокаивать. Мой Диаска — мужик. Он знает: когда папа рядом — плакать нельзя. Это маму ещё можно попугать слезками, покапризничать. А со мной — по-мужски, молча, через силу.
А этот… малыш утыкается в меня лбом, поджимает губы и тянет кулачки. Рёв не истеричный, но упрямый. Такой, который будто говорит: “я не знаю, кто ты, но ты мне не нравишься”.
— Ну-ну, — бурчу, легонько подбрасывая его. — Я тебя тоже не выбирал, малыш. Считай, мы квиты.
Он вздрагивает и плачет громче.
— Не-не, не ори, пацан. Я сам в шоке, понял?
Быстро иду с ним к дому. Он уже размазался по моей груди, как расплавленный сыр. Тяжёленький, тёплый. Пахнет чем-то детским. Опасно сентиментальным.
Разия увидела меня и сразу же подрывается с места. Она уже поняла, чей это ребёнок. Идет, руки тянет, глаза расширены.
— Тебе нельзя поднимать тяжёлое, — пресекаю попытку забрать его. — Сядь, Рози. Успокойся. Всё под контролем. Даже этот… бандит.
Она тормозит. Но не отходит. Стоит, как зачарованная.
Малыш вдруг затихает. Уставился на неё. Смотрит внимательно. Понимает — она лучше. Мягче. Красивее.
Глазами скользит чуть ниже и… Еб твою мать. Разглядывает грудь. С интересом. Без стеснения.
— Э, не, не, — фыркаю. — Это моя женщина, понял? Не наглей, мелкий.
Он моргает. Потом хмурится. Будто понял, что отжать не получится. Улыбается, явно какой-то отвлекающий маневр.
— Смотри-ка на него. Хитрый.
— Как его зовут? — Разия берёт его ладошку, проводит по пальчикам.
— Его? Его зовут Ди… Диар, — вру нагло. Даже не знаю, есть ли такое имя.
И фиг его знает, на сколько этот маленький любитель женщин постарше у нас задержится. А я не хочу путаницы. Мой Диаска — один. И второй Диас как-то… некстати.
— Диар? — с сомнением переспрашивает Разия. Будто чувствует, что я сейчас вру.
А пацан определённо ею заинтересовался. Смотрит на неё иначе. Почти флиртует. Гадёныш харизматичный.
— Да, — вздыхаю тяжело. — придётся самому с ним нянчится. С тобой оставлять опасно. Уведёт ещё.
Разия подходит ближе и… обнимает меня. С улыбкой. Да неужели. Оттаяла. Слетела всё-таки корона.
— Я люблю тебя, — шепчет. — Хочу тебя.
— Понял! — выдыхаю. — Садись в машину и жди. Я сбагрю этот нежданчик Санычу — и вернусь. Тебя ждёт нежный секс до утра.
— Я хочу жёсткий, — смущённо улыбается.
— И такой тоже будет. Но потом, — целую её и веду обратно к машине. — А ты чё уши развесил? — склоняюсь к малышу. — Это не для твоих ушей, Казанова. Пока расти, потом поговорим