Восток-дело тонкое. Гарем для попаданки.

Глава 1.

Глава 1

…в которой психолог устает от чужих капризов, спорит с чайником и совершенно не планирует покупать себе гарем

Мирославу Иванову редко называли по имени.

Для соседей она была «та тихая женщина с книгами и цветами на подоконнике».
Для коллег — «Мира, которая вытаскивает с того света не хуже реанимации, только без капельниц».
Для клиентов — «доктор Иванова», «Мирослава Андреевна» или, в особо запущенных случаях, «вы там записывайте, а я поплачу».

А вот самой себе она чаще всего говорила:

— Мира, ты псих. Нормальные люди в тридцать пять покупают дачу, а не еще один чайник.

Чайник стоял на плите и шипел. Чугунный, пузатый, с вытянутым носиком и выгравированными японскими иероглифами — красивый, как грех. Его Мира присмотрела полгода назад на ярмарке восточной керамики, долго ходила вокруг, вздыхала, потом махнула рукой, вспомнив, сколько ей лет, и купила.

«В тридцать пять женщина имеет право на дорогие глупости», — сказала она тогда продавцу.
Продавец согласно кивнул. Видно было, что он готов был согласиться с чем угодно, лишь бы продать чайник.

И теперь, после восемь часов приёма, трёх чашек кофе, четырёх разводов, одного срыва, двух панических атак и одной клиентки, уверенной, что её кот — перевоплотившийся староста их ТСЖ, Мира смотрела на чайник, как на единственного настоящего мужчину в своей жизни.

— Так, Ямото-сан, — устало протянула она, выключая газ. — Только ты и я. И премия за выслугу лет. Всё, что у меня есть.

Чайник шипеть перестал, вздохнул и заурчал. Очень сочувственно.

Квартира была маленькой, но уютной. Две комнаты, узкий коридор, кухня, на которой можно было танцевать только, если притвориться тонкой японской гейшей, а не русской женщиной в зимнем свитере. На стенах — репродукции восточных гравюр, несколько фотографий с путешествий и одна карта мира, заляпанная стикерами.

В углу — высокий стеллаж с книгами. Психология, психотерапия, восточная философия, пара толстых томов по истории Японии и кое-какие романы в мягких переплётах, виновато засунутые между Фрейдом и Юнгом.

На подоконнике — травы. Мята, розмарин, мелисса — растущие в глиняных горшках, словно поддержка для стационарных нервов.

Мира сняла серьги, удобные, без пафоса, и положила их в маленькую лакированную шкатулку. Сняла часы, бросила рядом. Пальцы ныли — от того, что весь день приходилось записывать, подчеркивать, фиксировать.

Голова гудела.

Перед глазами всё ещё был утренний сеанс.

---

— Понимаете, — протянула клиентка с безупречным маникюром, — меня раздражает, что он слишком… мягкий.

Мира смотрела на неё через мягкую дымку утреннего недосыпа и старалась не думать о том, что это пятый «он слишком мягкий» за неделю.

— Мягкий — это… как? — уточнила она.

Клиентка, певица с двадцатью миллионами подписчиков, вздохнула:

— Он… говорит со мной. Слушает. Спрашивает, как прошёл день. Я… не привыкла.

Мира потерла переносицу.

— Вы хотите сказать, что вы привыкли к мужчинам, которые…

— Орут. Исчезают. Появляются с цветами и чувством вины, — охотно перечислила та. — А этот… я не знаю… Он приносит чай. Понимаете? Чай с мёдом. Спрашивает: «тебя обидели?» Мне кажется, он меня… жалеет. Я не могу так жить.

«Я тоже», — захотелось сказать Мире. Но вместо этого она вежливо произнесла:

— То есть вас пугает, что мужчина обращается с вами бережно?

— Да! Это ненормально, — искренне сказала та. — Мне кажется, я его… использую. А я привыкла, чтобы использовали меня. Так проще. Понятнее. А тут…

Она замолчала, глядя в пол.

Мира смотрела на её идеально подведённые глаза, на пухлые губы, на безупречную кожу и думала, что где-то вселенная явно неправильно распределяет опции.

Одни женщины всю жизнь топят себя в алкоголе и выбирают тех, кто бьёт.
Другие — не знают, что делать с человеком, который просто умеет быть рядом.
А третьи, вроде неё, тридцать пять лет общаются с чайником.

И ещё при этом должны всех остальных спасать.

Профессия психолога не была для неё случайностью.
Ещё в университете ей говорили, что у неё «лицо, которому доверяют», и «голос, под который хочется плакать». Она тогда обижалась. А теперь иногда ловила себя на том, что завидует девушкам с «лицом, вокруг которого танцуют до утра».

Но танцевать ей не хотелось. Хотелось тишины, керамической кружки, вкусного чая и чтобы никто не говорил словосочетание «деструктивные отношения».

---

Чай заварился. Зеленый, пахнущий морем и травой. Мира села к маленькому столу у окна, поджала ноги и наконец позволила себе сделать то, чего не делала весь день, — расслабиться.

За окном вечерний город подсвечивал снег. На стекле испарялись окошки тепла. Мелькали машины. На соседнем балконе курил мужчина в майке, отчаянный и замёрзший. На перекрёстке кто-то ругался, сигналя.

Мира отпила чай, сморщилась от горячего и подумала:

«Ну вот. Опять. Целый день о чувствах других, а свои — по расписанию, с восьми до десяти вечера».

Телефон на столе мигнул.
Сообщение от мамы: «Люди у тебя сегодня как? Опять все с травмой детства? Ты поешь нормально?»
Мира улыбнулась краем губ. Ответила: «Да, мам. Травма, травма, травма. Ем. Не переживай».

Второе сообщение — от коллеги: «Ты закрыла окно в кабинете? А то у нас там после тебя кто-то дышать не мог, говорит, “запах трав и философии”».
Мира хмыкнула. Ответила стикером. Ей не хотелось говорить. Ни вслух, ни в голове, ни письменно.

Она допила чай и уже собиралась пойти в душ, когда раздался звонок в дверь.

Резкий. Заставивший чашку дрогнуть в руке.

— Только не сейчас… — простонала она. — Я не дежурю. У меня нет ночных вызовов. Я не скорая. Я…

Звонок повторился. Терпеливый, настойчивый.

Мира вздохнула, отставила чашку и пошла открывать.

На пороге стояла старушка.

Не та из сказок, с крючковатым носом и клюкой, а вполне современная — в длинном тёмном пальто, аккуратной шапочке, с платочным шарфом, повязанным по-старинке, но из дорогой ткани. Лицо — в морщинках. Глаза — живые. В руках — тяжелая, лакированная деревянная коробка с росписью под восток.