Воздушные замки и земные обещания

Образы

Солнце неспешно уходило за горизонт. Камила сидела в машине, не глядя в окно. Оно теперь не имело смысла.

Ещё несколько месяцев назад она проснулась от боли, которая с каждым днём становилась всё настойчивее, пока однажды не затихла, оставив место темноте. Она подкралась хитро, незаметно, будто бы кто-то слишком медленно гасил свет в комнате, постепенно оставляя Камилу в пустоте, наедине с собой.

Она знала, как раньше выглядели закаты, хотя память уже стирала краски. Помнила, как качались ветки деревьев на фоне оранжевого неба, как мерцали звёзды в летние вечера, как менялись оттенки полей, когда солнце клонилось к западу. Сейчас же такие воспоминания стали совсем чужими и далёкими.

Друзья пытались говорить о надежде. Убеждали, что истинная красота скрыта не во внешнем мире, а внутри человека, в его мыслях и в сердце. Она слушала их, иногда даже улыбалась, да вот в глубине души знала - утраченного не вернёшь.

Она ведь потеряла не только зрение.

Она потерял каркас будущего, на котором держалась её жизнь.

Родители сидели впереди. За два часа в дороге никто из них ни обмолвился ни словом. Когда-то их голоса звучали беспрерывно, и они говорили о мелочах, о магазинах, вспоминали юность. Теперь же, куда бы они не поехали, всегда был только шум мотора, только дорога и общее молчание, приютившее печаль.

За стеклом проплывали деревья, фонари и дома. Мир вокруг мог исчезнуть вовсе, а Камила и не заметила бы. Снова и снова она задавалась вопросом, который не оставлял её с того момента, как тьма вытеснила свет: почему именно она? Почему её жизнь свернула в тупик?

Ответа никогда не было. Боль уходила глубже, туда, где её не видно никому. Туда, где человек остаётся навсегда один.

Мотор затих.

— Мы приехали, — сказала мать.

Камила, ничего не отвечая, коснулась дверной обивки, нащупывая ручку.

— Я должна спросить ещё раз: ты уверена? — голос её стал ближе. Возможно, она повернулась.

— Уверена.

Раздался щелчок, отец прошёл сбоку, и тот час заскрипела дверь:

— Давай, помогу выйти.

Мать всхлипнула, сдерживая себя, и Камила нащупала её плечо:

— Не плачь. Мне легче, когда ты не плачешь. В городе мне не справиться, ты же знаешь, а здесь будет лучше. Люсия позаботится обо мне. Не понимаю, почему ты так переживаешь?

Мать вздохнула, возможно, отвела голову в сторону. Зная, что дочь её не видит, она всё равно старалась спрятать заплаканное лицо.

— Дело не в Люсии, милая. Просто… ей ведь отпущено не так много времени. Что ты будешь делать, если её не станет?

— Перестань, ей ещё жить и жить!

Опираясь на руку отца, раздражённая Камила вышла на улицу и, расправив трость, сделала пробный шаг. Приятный ветер с ароматом свежескошенной травы коснулся лица.

— Карлос? — донёсся голос Люсии. Звучал он так же, как Камила его и запомнила – осевший от возраста, но удивительно родной, обнимающий душу.

— Извини, мы спешим, — ответил за спиной отец. — Нет времени на разговоры, приедем позже.

Раздались шаги, затем хлопок дверцы, убывающий шум двигателя, шорох шин.

Люсия подошла практически бесшумно, об этом рассказали только камушки, летящие в сторону Камилы.

— Ну, вот и ты, — сказала она. — Пойдём, я помогу дойти до дома.

— Они всё ещё сердятся на тебя?

— Обиды… они ведь как сорняки. Только научившись прощать, мы можем позволить душе расцвести. Моя цветёт.

— В любом случае, даже если родители недовольны, – я уже здесь. И, честно говоря, очень этому рада. Жаль только, что при таких обстоятельствах. Ты что-то печёшь?

— Ага, пирог к твоему приезду.

— Я чувствую его запах, — она позволила себе улыбку. — Есть и плюсы. Моё обоняние стало острее. Ты, кстати, пахнешь приятно.

Люсия засмеялась:

— Чем же?

— Весенними цветами и дождём.

Она сжала крепче руку внучки, и положила голову на её плечо:

— Как приятно слышать. Вот значит, какой он – запах благородной старости.

— Ты ещё не старая! В восемьдесят жизнь только начинается.

— Ах, если бы, — раздался скрип петель. Дверь открылась. — Осторожно. Два шага и порог.

Камила, постукивая тростью, ступила внутрь. Раздался щелчок выключателя, шорох скатерти; шевельнулся воздух, когда бабушка прошла мимо. Камила остановилась в прихожей, снимая с плеча сумочку. Лямка цеплялась за воротник, но она не замечала, вслушиваясь в поскрипывание ножек стульев. Наверное, бабушка двигала их, освобождая место у стола. Зазвенела посуда. Люсия раскладывала тарелки.

— Если память меня не подводит… — Три удара тростью в пол и Камила немного сместилась вправо. — Ага, вот и оно! Кресло-качалка! Интерьер не меняла?

— А зачем?

Камила прислушивалась. Стрекотали поздние птицы. Откуда-то слева, значит, окно там же. Так легче ориентироваться.

— Давай, подведу тебя к столу.

— Не стоит, — спешно заявила Камила. Левая рука поднялась вперёд, ладонь раскрылась: — Я хочу сама. Мне надо учиться. Сколько шагов?

— Где-то восемь до стола. Вокруг четыре стула.

Камила сбросила обувь, и под ногами привычно захрустела доска. Шелохнулась штора – сквозняк. Заработал холодильник. Рука, слегка вытянутая вперёд, касалась воздуха – ещё пусто. Трость стучала по полу – доска гладкая, без порогов. На восьмом шаге рука коснулась деревянной поверхности. Стол. Ладонь прошлась вдоль, нащупывая угол. На уровне локтя оказался стул.

Пение птиц стало громче. Да, здесь окно. Где-то совсем рядом.

Вновь зазвучала посуда. Зашипела вода в чайнике, ещё одна тарелка ударилась о стол. Звякнула ложка. Потянулся горьковатый запах кофе, где-то совсем рядом на стол опустился поднос – скрипнувшая дощечка подсказала. Пахло сладко.

Камила нащупала края тарелки и коснулась выпечки:

— Будто и не уезжала. Всё, как в детстве. Сейчас бы утро, и мне бежать к тебе со двора, лишь бы стащить кусочек, пока ты хлопочешь у плиты.

Люсия печально вздохнула, присаживаясь напротив.