Вождь Цукердая. Рождение Вестника Тьмы

Глава 4. Плен

Сайрот пытался вырваться, пытался разорвать железные обручи, прижимавшие его к злосчастному стулу, но всё было бесполезно. Кляп мешал ему творить магию, он не мог двигаться, не мог сопротивляться. Но Сайрот не хотел просто лечь и смириться с грядущим. Это человек, этот молот – он был способен одним ударом лишить его самого дорогого, что только есть у нерфертца – кристалла Нири!

Сайроту хотелось кричать в отчаянии, когда он думал о своей участи. То, что он не сможет творить магию, было лишь одним из последствий. Он же станет простым человеком! Он доживёт в лучшем случае до трёхсот лет и умрёт от старости! Любая рана, любой незначительный порез сможет лишить его жизни!

Солдаты словно бы не обращали внимания на отчаяние своего пленника, и хладнокровно вели его к столу, к месту его казни. Они подвезли стул к самому краю и один из них взмахом руки отстегнул захват, сжимавший шею Сайрота. Второй что есть силы надавил на голову и положил её на стол.

Затем солдаты отыскали покоившийся на шее Сайрота синий кристалл и положили его на стол рядом с головой. Сайрот попытался вновь вырваться, но солдат крепкой хваткой прижимал его голову к холодной металлической поверхности.

Палач поднял свой увесистый молот. Сайрот почувствовал, как его Нири словно бы дрожит в страхе, но вдруг кристалл похолодел. Энергия внутри него успокоилась, перестала виться в магическом вихре, как было до этого… Нири смирился с грозившей ему участью.

Молот объяло красноватое пламя. Всё оружие пылало, языки огня были столь сильными, что касались своими хищными концами стен, потолка комнаты, но никого при этом не обжигали. Страшное заклятие, придуманное давным-давно в Шарнероне начало действовать…

Палач с силой опустил своё оружие на стол. Сайрот почувствовал, как тот задрожал от удара. Раздался жуткий грохот. Боль, страшная боль объяла всё тело Сайрота, словно бы от него с силой отдирали часть его самого… Нири раскололся, а затем разлетелся на множество маленьких осколков, больше напоминавших блестящие пылинки и уже не таивших в себе никакой магической силы.

Боль жутко отдавалось во всём теле, если бы не кляп, Сайрот кричал бы, и кричал бы так, что все вокруг слышали бы его отчаянный вопль. От него оторвали кусочек его самого, то, что было с ним с самого детства, что помогало ему, его самого верного друга и товарища. Что он теперь? Все стремления, мечты, всё – исчезло. Сайрот почувствовал, что жизнь ему была более не нужна…

Он был в сознании, но мысли ему были более не нужны. Всё окутал сплошной мутный тёмный туман. Он помнил что-то отрывками, что-то в общем, совершенно не приметив никакие детали. Он помнил… помнил как его освободили от злосчастного стула, вытащили кляп - видимо, без Нири он больше не представлял никакой опасности. Он не кричал. Он не сопротивлялся. Он ничего не делал, ведь ему было уже всё равно – словно бы всё то, что давало ему волю к жизни, покинуло его разом после удара того молота.

Его вели по коридорам той же базы те же два солдата, изредка подталкивая его своим оружием в спину, чтобы тот шёл быстрее. Затем наконец-то его вывели наружу. Он был где-то в Келераси – это было прекрасно видно по знакомой застройке, но где – Сайроту было всё равно. В небе сияло солнце, чистоту прекрасной синевы не нарушало ничего – там не было ни единого облачка. Прекрасная погода… Но Сайроту было всё равно.

Затем он был в толпе нерфертских пленных… Таких же обречённых как он. В их лицах он видел то же отчаяние, то же безразличие, что вилось сейчас и у него в груди. Повсюду раздавались крики, команды, приказы – Сайрот не вслушивался. Их загоняли в какие-то большие грузовые машины, которые, гудя и кряхтя моторами, медленно двигались по улицам захваченной Жемчужины Пустыни.

Из машины Сайрот видел пейзажи города, ставшего ему родным… Сколько же он пробыл в плену без сознания? Сайрот считал, что не так долго, уж точно не больше недели, но город изменился столь сильно, что, казалось, плен продлился куда дольше. Лучи яркого полуденного солнца освещали просторные дороги и прекрасные дома, возведённые очень и очень давно, но это почему-то не придавало им радостного вида.

Несмотря на погоду, всё выглядело каким-то понурым, покосившимся, усталым. Краски домов словно бы поблекли, широкие улицы выглядели заброшенными и мёртвыми… Вокруг машин не было жителей города, не было случайных прохожих, не было даже бродячих животных – лишь бесконечные отряды цукердайских солдат, маршировавших ровным строем там, где когда-то била ключом мирная жизнь. Кроваво-красные знамёна Цукердая, водружённые на дома, развевались на суровом пустынном ветру, и единственные придавали ярких красок окружающему пейзажу. Но эти краски, эти символы принадлежали войне и боли…

Жители города наверняка сидели по домам, стараясь не высовываться и выходя из своих жилищ лишь при самой крайней необходимости. Цукердайские солдаты могли поймать и арестовать человека за малейший проступок, а попасть к пленным, чьей судьбой практически всегда было лишение Нири, тем или иным способом, никто не хотел. Никто не выступал, никто не сопротивлялся новой власти, пришедшей из-за океана. Страх сжимал людей в своих крепких рукавицах.

Внезапно машина, вёзшая Сайрота по улицам Келераси, резко остановилась. Его и ещё нескольких пленных бросило вперёд; какой-то старик, ехавший вместе с ними, упал. Его пинками подняли на ноги и вместе с остальными пленниками повели прочь из машины.

Они находились на границе города, вдали от озера. Природа, так ярко цветущая рядом с Нири, здесь поникла и частично умерла. Сквозь плодородную почву проступал жёсткий песок. Солнце жутко пекло, всем, включая цукердайских солдат, было неприятно находиться на подобной жаре. Дул сильный жаркий ветер, поднимая с земли песчинки и бросая их в глаза пленникам…