Возлюбленная огненного князя

Глава 1

День начинался как сотни других дней до него. Позже Селеста будет вспоминать каждую мелочь. Запах в саду после дождя, голоса девушек во дворе, скрип старой калитки… Будет вспоминать и удивляться тому, как спокойно может выглядеть мир за несколько часов до того, как судьба выберет свою жертву.

Приют Святой Мелиссы стоял на самом краю Эльвердейла подобно старому сторожу, охраняющему вверенный ему рубеж. Улочки здесь, вымощенные серым замшелым камнем, сбегали вниз к холмам, поросшим дикой лавандой. И в ветреные дни над всем кварталом плыл её горьковатый, чуть хмельной аромат.

Дом был старым настолько, что никто из жителей городка не мог с уверенностью сказать, в чьё правление его возвели и по чьему велению нарекли этим именем. Высокие стены из потемневшего кирпича, исчерченного трещинами, хранили в своей толще память о стольких зимах, что сам камень, казалось, пропитался холодом и сыростью насквозь. Узкие окна с выцветшими ставнями смотрели на мир щурясь, а крыша, где черепица местами осыпалась, открывала деревянные рёбра чердака.

И всё же внутри этих облупившихся стен царил порядок, выстроенный упорным трудом и привычкой.

Здесь жили двадцать три девушки. Все до единой были сироты. Все они пришли сюда из других приютов, когда выросли настолько, что малые дома при церковных приходах уже не могли их оставить у себя.

Приют был беден, однако не нищ. Бедность можно победить трудом, нищета же унижает душу. Матушка Агата, правившая здесь уже двадцать лет, эту разницу знала твёрдо. Девушки работали, и работа была для них не наказанием, а тем самым достоинством, которое никто не мог у них отнять.

Кто-то ткал полотно, превращая простую пряжу в нечто волшебное. Кто-то вышивал платки и салфетки на продажу, час за часом ведя тонкую иглу по льняной глади. Другие мыли, чинили, готовили, стирали бельё в большом каменном корыте посреди двора... Приют кормил себя сам, и в этом была некая горькая гордость.

Селеста же кормила его иначе — из своего сада, из земли, из той тихой близости с растущим и живым, что была в ней, сколько себя помнила.

Сад раскинулся за домом, огороженный невысокой изгородью из ивовых прутьев. Старые яблони, груши и сливы росли здесь в некотором беспорядке. Стволы их были искривлены и обросли серым лишайником, ветви переплетались над головой шатром. Меж деревьями разрослись кусты смородины, крыжовника и малины. А в дальнем углу сада, у самой изгороди, тянулись грядки с травами: мята, мелисса, шалфей, чабрец и ещё несколько растений, имён которых никто в приюте, кроме Селесты, не знал.

Она знала каждое дерево этого сада. Она разговаривала с ними по утрам, когда поливала корни, и вечерами, когда ходила меж ветвями с плетёной корзиной, собирая плоды и тихо благодаря за урожай.

Дважды в неделю Селеста уходила на рынок, неся корзины с яблоками, грушами и пучками сушёных трав. Торговала молча, без зазывания и хитрости, но покупатели всё равно находились.

Вырученные деньги она отдавала матушке Агате, строгой женщине с серыми глазами, в которых давно не отражалось ничего лишнего. Матушка никогда не улыбалась, но и жестокой никто не мог её назвать. Просто жизнь выжала из неё всё необязательное, оставив лишь долг. И она несла его без жалоб, как несут тяжёлую ношу по привычке.

В тот день солнце стояло высоко, но воздух, несмотря на полуденный зной, уже нёс в себе что-то влажное и тревожное. Селеста стояла у грядки с мятой, перебирая листья пальцами и вдыхая острый свежий аромат, когда со стороны дома донёсся знакомый голос.

— Селеста, ты там?

Она обернулась. Из-за угла дома появилась Иза — худая, темноволосая, с тугим узлом на затылке, из которого выбивались отдельные упрямые прядки. Лицо её всегда носило выражение усталости, даже по утрам, когда она выходила из спальни с ещё сонными глазами. Иза работала на кухне. Нарезала овощи, варила супы и пекла хлеб с той мрачноватой сосредоточенностью, что свойственна людям, давно привыкшим не ждать от работы радости. Руки её пахли мукой и луком, и этот запах, казалось, уже нельзя было от них отмыть.

— Здесь я, — откликнулась Селеста, выпрямляясь и стряхивая землю с пальцев. — Что случилось?

Иза вздохнула с таким видом, будто уже успела устать от одной только предстоящей беседы.

— Нужно идти к портному. Платья готовы, матушка Агата велела забрать сегодня. Говорит, мастер Корвин уже сердится, что они место занимают.

Селеста невольно улыбнулась. Мастер Корвин всегда на что-нибудь сердился. Это было его естественное состояние.

— Сколько платьев?

— Восемь. Может, девять, — поморщилась Иза. — Одной не унести. Хотела попросить Марту, да она весь день у стана. Ты не могла бы?..

— Конечно, — перебила её Селеста, уже стягивая с рук грубые рабочие перчатки. —Сад подождёт. Мята никуда не денется.

Иза не улыбнулась в ответ, она вообще редко улыбалась. Жизнь преподала ей слишком много уроков о том, что хорошего лучше не ждать. И она выучила эти уроки слишком прилежно.

— Ты всегда такая, — пробормотала она негромко, глядя в сторону. — Вечно готова помочь.

— А ты всегда такая, — отозвалась Селеста, слегка толкнув её плечом. — Вечно готова найти во всём причину для печали.

Что-то в глазах Изы дрогнуло — едва уловимое, почти незаметное, но Селеста умела замечать такие вещи. Не тепло, нет, скорее отблеск тепла, давно спрятанного за привычной угрюмостью.

В город они отправились вместе.

Эльвердейл был городком небольшим, однако весьма древним, и каждая его улица несла на себе отпечаток этой древности.

Серые дома жались друг к другу, крыши нависали над мостовой, оставляя меж собой лишь узкую полосу неба. А улочки петляли без всякой видимой логики. Над лавками скрипели старые вывески, вырезанные из дерева или выкованные из железа: — Пекарня Элис— , — Кузница братьев Грант— , — Лавка тканей и нитей— … И каждая из них выглядела так, будто висит здесь с тех самых пор, как стоит этот город, и намерена провисеть до конца его дней.