Возлюбленные Удачей неудачники

ГЛАВА 7

Трудно сохранить в себе хоть искру человечности, сострадания, эмпатии, как модно сейчас говорить, когда за любое проявление чувств тебя охаживают кувалдой по голове.

Взять, к примеру, Феликса. До двенадцати лет он был воплощением ангельской кротости, всеобщим любимцем, отрадой матери, которая надрывалась на трёх работах ради единственного сына. В нём она видела смысл своего существования, а он, в свою очередь, из кожи вон лез, чтобы оправдать её надежды: идеальные отметки, примерное поведение. Уже тогда он нутром чувствовал, как несправедлива судьба к его матери. Ему часто хотелось закричать во всё горло о несправедливости, упрекнуть её, сказать, что ему нужна мама рядом, а не её отчаянные попытки заработать хоть немного денег. Но слишком рано он понял, что его мать-трудоголик не выбирала такую жизнь: разве она не мечтала о простом женском счастье? О муже, опоре и защите, о возможности быть нежной и ранимой?

Да, Феликс рано осознал, что его мать, как и он сам, не знает, как правильно прожить эту жизнь. Но все его робкие попытки изменить что-то разбились вдребезги вместе с её внезапной смертью. Инфаркт в тридцать пять лет стал жестоким напоминанием о той безысходности, в которой она барахталась.

А после похорон и распределения в детский дом, он вдруг понял, что слишком взрослый, чтобы кто-то захотел его усыновить.

Вот тогда всё и полетело в тартарары. Плохая компания, которую он по наивности принял за друзей. Ограбление магазина, когда "друзья" спасли свои шкуры бегством, оставив Феликса расплачиваться за всех. Два года детской колонии до совершеннолетия и ещё два года в тюрьме после.

Ненавидел ли Феликс весь мир? Временами да, ненавидел. Доверял ли он людям? Никогда больше не совершит подобной глупости. Ненавидит ли он Лауду за то, что она ворвалась в его жизнь, перевернув всё с ног на голову? Сложный вопрос: как ненавидеть ту, что сейчас сидит у его ног, внимательно осматривая повреждённую ногу? И за свои же деньги покупает мазь с охлаждающим эффектом, чтобы хоть немного облегчить боль.

– Больно? – спрашивает она, осторожно втирая мазь.

Феликс смотрит на неё сверху вниз. Она с каждым вопросом поднимает на него глаза.

– А когда здесь давлю?

Он отрицательно качает головой.

– Вообще не болит?

– Неприятно, но не смертельно.

Вздохнув, она укоризненно смотрит ему в глаза.

– Какая боль для тебя считается болезненной?

Он надувает щёки и задумывается. Если боль можно терпеть, то это же не боль, верно?

– Открытый перелом? – то ли утверждает, то ли спрашивает он.

– Жуть, – усмехается Лауда, продолжая втирать мазь, – Моя самая болезненная боль – это эпиляция "принцессы".

– Ну, какая же это жуть, сама же делаешь.

Начиная заматывать ногу бинтом, она поясняет:

– Ну, ни черта подобного. Расскажу, как оно было на самом деле: в пятнадцать лет мама потащила меня на депиляцию, потому что мой будущий муж любит, когда там всё гладенько и ухожено. Ещё приговаривала, что нельзя быть такой заросшей свиньёй. Не хочу хвастаться, но с моими восточными корнями волосы у меня растут, как на дрожжах…

И она слегка приподнимает джинсы, чтобы показать щетину на голени.

– Подожди-подожди! – замахал руками Феликс, прерывая её рассказ, – В шестнадцать замуж?! Я понимаю, что девочки рано взрослеют и всё такое… Но в шестнадцать?! Сколько же твоему жениху было лет?

– Пятьдесят два, – с кривой усмешкой отвечает Лауда, – но ты не бойся, свадьба не состоялась, я тогда такой скандал закатила, что он сам отказался, потому что подобного позора ещё не испытывал.

Лауда хорошо помнит ту унизительную процедуру. Она ещё не понимала, зачем ей это делают, но мать не объясняла причин, лишь твердила, что нельзя быть "заросшей свиньёй". А спустя два дня Лауда узнала о предстоящей свадьбе.

– Но почему?

Действительно, почему?

– Тебе всю предысторию рассказать? – Лауда, закончив перевязку, села на пол, испытывающе глядя на Феликса.

– Давай с самого начала, я ни черта не понимаю.

Почесав затылок и вытянув губы уточкой, она начала:

– Я не помню своих биологических родителей. Как оказалось позже – я узнала об этом от отца после истерики по поводу замужества – мои родители умерли, когда мне не было и года, а эти родители были моими крёстными не по своему желанию, а по традиции, и, чтобы сохранить свою репутацию, взяли меня под опеку.

Лауда даже помогла ему надеть кроссовок, потому что сам он был не в состоянии. Как тут злиться и ненавидеть?

– Какой смысл меня содержать без выгоды? Вот и решили за мой счёт найти состоятельных родственников. Сам понимаешь, что состояние приходит только с возрастом. Вот и всё…

Она не станет рассказывать ему о том, как жалела, что слишком рано у неё сформировались женские "прелести". Как пыталась отрезать свои волосы, чтобы быть похожей на мальчишку, как с пеной у рта доказывала несправедливость, за что и получила первую пощёчину. Вообще, это забавная ситуация: Лауда не была активисткой, не любила вечеринки, у неё было всего несколько подруг, и она никогда не знала нужды. Но стоило ей пойти наперекор воле родителей всего один раз, как она изменилась, а вместе с этим исчезли и те немногочисленные друзья, и ей пришлось научиться бежать.

Она считала своё положение своеобразной эстафетой.

Феликс пытался понять, как такое возможно. Как люди могут вот так распоряжаться судьбой ребёнка. Пытался, но не мог. Как и с ненавистью к Лауде: пытался, но ничего не выходило.

– Нужно узнать, выпускные ли под залог близнецы.

До него не сразу доходит смысл её слов. Он задумывается. А когда понимает, глаза лезут на лоб.

– Что ты сказала?

– Внести залог за Эмиля и Амиля, – она достаёт из рюкзака серьги и показывает Феликсу: – Они дорого стоят, выторгую в ломбарде приличную сумму. Или же можно сразу к ювелиру, там тоже примут – это же эксклюзивные серьги, сделанные на заказ.