Возлюбленные Удачей неудачники

ГЛАВА 13

Лауда недалеко ушла от рыбацкого района, тут повсюду были лодки и мужчины, от которых пахло рыбой, а на одежде и руках поблескивала чешуя. Именно здесь она наткнулась на небольшую лавочку с морозильными ящиками вместо витрин. На двери висела бумажка с от руки написанным объявлением: «Ищу работника». Сказав себе, что за спрос нос не сломают, она сунула свой нос в небольшое помещение, где её обдуло кондиционером. Приподняв край майки, стояла и наслаждалась, вслушиваясь в разговор пожилой женщины и девушки.

— Нет, дорогуша, тебя не возьму.

— Но почему? — ныла блондинка. — Даже слова сказать не дали.

— А оно и не надо мне, — бурчала женщина в теле. — Я худых тростинок не принимаю на работу. Видишь ли, как женщина ест, так и работает.

— Женщина, вы в своём уме такое говорить?!

Распахнув глаза, Лауда оглядела худую девушку, на лице которой было то ли возмущение, то ли шок. Скорее всего, это был охреневший взгляд. Хмыкнув, огладила свои формы.

«Девочка, — думала она, — у тебя есть шанс».

— Всё, уходи, ты своим ворчанием мне рыбу портишь!

— Ты сумасшедшая…

— Да-да, уходи, кому говорю!

Лауда отпрыгнула в сторону, пока охреневшую особу выставляли за дверь.

— А ты чего встала? — напала на Лауду женщина. — За рыбой или под кондиционер пришла?

Расправив мятую майку, Лауда улыбнулась и протянула руку:

— По объявлению! — а когда женщина не подала признаков жизни, только скептически оглядела, добавила: — Ем я за двоих, а работаю за троих.

Женщина с выцветшими русыми волосами, пухлыми руками, ростом чуть ниже Лауды, ухмыльнулась, вытирая ладони о фартук, чтобы пожать протянутую руку.

— Ты смотри, — шепчет женщина, — не люблю худых и молчаливых.

— Я любитель почесать языком, — призналась Лауда, хотя никогда бы не сказала этого никому другому.

— Значит, так! — женщина сразу же пошла за прилавок, где лежала здоровенная туша рыбы, взялась за нож. — Поработаешь пару дней за честное спасибо, а там решу, брать тебя или нет. Подходит?

На самом деле — нет. Украшения спустила на близнецов, поэтому в карманах праведная чистота, как в голове монаха. Однако нищие не выбирают, поэтому:

— Идёт.

— Отлично. А теперь иди вон туда, — указала за ширму, — надень фартук и помоги мне разделать рыбу.

Наткнувшись на зеркало, на котором и висел фартук, Лауда недолго, но пристально рассматривала себя: взлохмаченную голову причесала, а волосы собрала в тугой пучок, побила по щекам, чтобы ушла несчастная бледность, а круги под глазами не изменишь. В сером фартуке вышла к женщине, та сразу же поманила к себе ножом.

— Умеешь? — спросила, выдав красную доску и длинный нож с острым лезвием.

— Нет, но учусь быстро.

Женщина хмыкнула и стала терпеливо показывать на своём примере, как очистить рыбу от чешуи, вспороть брюхо, достать требуху, и объяснила, какой рыбе не стоит отрезать голову. Схватив на лету, пока ещё медленно, но уверенно, Лауда повторяла за женщиной.

— Как звать тебя?

— Лауда, — промывая рыбу под краном, ответила она. — В переводе «хвала небесам».

— А я Рада, хвала небесам, будем работать до зари.

«Интересно, — думала Лауда, — внешность славянская, а имя цыганское. Хотя её цыганское нечто больше ощущалось в манерах, нежели во внешности. По своему опыту знала, что цыганки — женщины трудолюбивые, у них же закон какой: женщина — добытчик, мужчина — трутень».

И Рада не соврала, они действительно разобрали несколько тазов рыбы и остановились вместе с зарёй над морем. От соли и острых плавников рыбы руки чесались нещадно, но она не ныла. Не ныла, даже когда её отправили домой, только помахала и вышла.

— Идти некуда, — бормотала в небо, запрокинув голову наверх, — хоть покормили.

Лауда из тех, кто пустоту в голове и сердце заполнял едой, самый простой метод. Так ей говорила повариха из особняка родителей:

— Сердце едой не накормишь, но если приготовлено с любовью, то и сердечку чуток достанется любви.

Этим днём сердечку ничего не досталось, но умирать она не собиралась. Но у жизни, а может, и судьбы, на неё были другие планы. Молодой и шустрый парень пролетел рядом с ней, а следом за ним её утянуло. Этот гавнюк схватил её рюкзак и собирался рвануть. Но не на ту напал.

— Идиот, — орала Лауда, — там нихрена нет!

— Так пусти! — орал в ответ.

Лауда настолько растерялась, что чуть не отпустила рюкзак. А ведь действительно, зачем ей рюкзак с парой обменянных вещей? Но отпускать она не собиралась, вцепилась в шлейку, как мать в ребёнка.

— Пусти, увалень! Задушу к чертям!

Конечно же, он послушал! Толкнул так, что жопой села на землю, держа в руках оторванную шлейку.

Но вместо бегства на вора налетела тень, ногой оттолкнув от Лауды так, что тот покатился по земле, а несчастный рюкзак отлетел в другой конец. Вор тупым не был, руки в ноги, и след простыл, а вот Феликс остался рядом, протягивая руку сидящей Лауде. И только она встала, как: