Возлюбленные Удачей неудачники

ГЛАВА 18

Тем же вечером, в доме под номером 23, на втором этаже, в той же комнате со стенами цвета пурпурного сердца, совсем не лавандового, Лауда уже успокоилась настолько, что уснула и спала так сладко, что облизывалась во сне. Спала она недолго, около получаса, но эти тридцать минут показались ей сутками. Проснулась отдохнувшей, пусть и с опухшими губами и глазами.

Феликс, из каких-то непонятных ему добрых побуждений, решил заварить чая, одолженного у Сары. Вообще, он пребывал в странном состоянии лёгкости и, пока возился с кипятком, вдруг понял, что заботиться о ком-то приятнее, чем получать заботу.

Протягивая кружку Лауде, сидевшей на кровати по-турецки – это её излюбленная поза, – Феликс ощущал себя меценатом.

— С сахаром? — хриплым голосом поставила парня в тупик.

Да, забота о ком-то приятна, когда она окупается благодарностью.

— Ты же без сахара пьёшь.

С тяжёлым вздохом взялась за чашку.

— Только кофе, чай люблю сладкий.

Пусть у Феликса поджались губы, а глаз дёрнулся, всё равно отбросил её руку и с чашкой в руках побежал вниз.

Когда вернулся, был встречен очередным вопросом:

— Одна ложка?

— Да, — и стоит как дурак с вытянутой рукой.

— Я люблю, когда две…

— Закрой рот и пей этот грёбаный чай!

Он же стойко терпел? Достаточно был милым? По его мнению, он был молодцом, а у кого-то не хватает чувства меры и благодарности.
Она чай взяла, но на лице такая широкая ухмылка, говорящая о многом. Он сразу понял, что над ним издеваются, и это доставляет ей огромное удовольствие.

— Выдра, — пробурчал и принялся взбивать подушку, чтобы не надевать её этой чумной.

Вообще, Лауда только сейчас поняла прелестную особенность Феликса: забывать и не вспоминать. Про её рыдания и сопли слова не было сказано, даже сочувственных взглядов не было. Однако стоило ей поплакать от души, даже воспоминания об Эмиле не трогали её. Думала, что просто не отошла от слёз, но на деле догадывалась, что в глубине души понимала: сам виноват.

Наблюдая за Феликсом, что уже оставил подушку в покое, принялся встряхивать одеяло, так ему оно казалось пышнее, а значит мягче, а значит приятнее. Только вдумайтесь, что этот эстет ещё совсем недавно спал с ней на провисшей кровати с банным полотенцем вместо одеяла.

— Чистила дораду. — губы у него скривились, поэтому сразу же пояснила: — Это такая рыбка, не большая, однако говорят, что она пиранья. Ещё у неё зубы, как у акулы, а плавники острые, чтоб их… — и показала исколотые об них руки.

— Съедобная пиранья? Ты давно головой ударилась?

— Эй! — швырнула в него подушку, чуть пролив на себя чай. — Кто из нас школу окончил?

— О! — у Феликса дыхание перехватило от такой наглости, даже на смех пробило, — Карту образованности решила разыграть? Ты? Ты даже не знаешь, что такое «конструктор»!

— Я дура по-твоему? — Лауду действительно распирало от злости, ведь дурой она себя не считала, глупой да, но не дурой. — Конструктор - это конструктор!

Чтобы уберечь себя, она поставила чашку на пол и наклонилась, Феликс повторил за ней и теперь они пыхтели друг другу в лицо.

— Не конструктор, а «конструктор», — поправил Лауду, у той только глаз дёрнулся.

Но Феликс упорно смотрел ей в зрачки, где видел своё отражение. Оно было очень глупым, но в её глаза он казался себе лучше, будто не отражение, а что-то другое уловил там.

Да, она не была дурой, поэтому стоило закрыть рот и призадуматься, тут же осознала, о чём может идти речь. Нет, она не поняла, что речь идёт об оружии, но что-то «уголовное» вертелось в голове.

От озарения глаза расширились, зрачки сузились, а губы приоткрылись.

Феликс усмехнулся, разглядывая последствия слёз на её лице. Она не красивая, он давно это понял. Особенно сейчас, когда кожа вокруг губ покраснела, будто кто-то заехал лопатой по лицу, на щеках красные пятна и дорожки от слёз, а в глазах к радужке ползут чёткие капилляры. Она не красивая. Глаза пустые, и ничего, кроме блеска в них. Такое бывает, когда смотришь в глаза хищника. Ты думаешь, что он тоже чувствует, но нет, в глазах хищника есть только твоё отражение.

И сейчас Феликс, всего за несколько мгновений подметил каждую черту лица Лауды. Оно не изменилось, не стало привлекательным, но изменился взгляд Феликса. Теперь она красивая. Особенно с покрасневшими глазами и припухшими губами, даже растёртый от утирая соплей нос симпатичный.

— Я знала, что Эмиль-Амиль не законопослушные, но чтобы настолько, — прошептала, потому что о таком не кричат, она вцепилась в эту мысль, как в спасательный якорь, для утешения совести.

Лауда не рассматривала Феликса, ей не было до него дела. До его красоты, над которой так сильно задумался Феликс, что не услышал её слов.

В голове парня там много «но» и «нет», он придумал отговорку каждой своей идее, на каждую мысль было твёрдое — отвали. Но вот Лауда что-то говорит, он понял это по движению губ, а когда не дождалась ответа, наклонила голову и с ухмылкой сказала что-то противное. Не слышал, чувствовал. Феликс потом сам себе скальп снимет, но сейчас что-то толкнуло его в спину и вот, медленно и трусливо, приближается своим лицом к её.

Она не отодвинулась, нахмурилась и с подозрением крысы следила за ним, шарила глазами по открытому беззащитному лицу Феликса. И пропустила момент, когда его глаза оказались рядом с ней, а потресканные губы мягко прижались к её губам. Глаза распахнулись, она видела, как мелко дрожат веки парня, поэтому сам прикрыла и ответила. Зачем и почему она это сделала, не сможет объяснить, но Феликс целовал её нежно и осторожно, с ней такое впервые.

Стук в дверь и Феликс, как ужаленный, подскочил, чтобы открыть.

— Здравствуйте, — не шелохнувшись, в той же позе, Лауда поздоровалось с мужем Сарры, — Ибрахим.

Тот кивнул ей, и протянул несколько купюр Феликсу, что был чересчур нервным, только и делал, что тёр затылок.