Возлюбленные Удачей неудачники

ГЛАВА 31

В погоне за спокойствием Лауда пыталась дышать правильно: глубокий вдох, резкий выдох. Говорили, что так можно не только накачать лёгкие и мышцы кора, но и укрепить тело, расслабить ум, усмирить мысли. Только вот получалось наоборот.

Она сидела на мягком белом ковре и дышала по секундам: пять секунд вдох, задержка на десять, выдох – тоже пять. Голова кружилась, а она лишь усугубляла состояние голодовкой. Отказывалась есть, мечтая запереть дверь и навсегда исчезнуть в этом омерзительном великолепии.

Просторная, светлая комната, панорамные окна, распахнутые навстречу цветущему саду, зелёной изгороди из живых ползучих цветов. Нежно-персиковый балдахин ниспадал до узорчатого кафеля. Четыре двери вели из этой темницы. Одна – на широкий балкон с кованым столиком и садовыми стульями. Другая – в гардеробную, где вещей больше, чем в любом секонд-хенде. Третья – в ванную, размером с комнату: огромная ванна в центре, зеркало во всю стену и мраморный столик, заваленный баночками и упаковками. Как же она их ненавидела!

Четвертая дверь вела в коридор. И она не запиралась.

В углу – туалетный столик, зеркало с подсветкой и несметное количество шкатулок с украшениями. Кровать – огромная, в три раза больше той, что была у них с Феликсом в маленькой, неказистой комнате у моря. Там всего было меньше. Намного меньше.

Встреча с семьёй прошла… бурно. Эмоционально.

Пришло время сорвать покровы: её мать – по стечению обстоятельств – женщина властная, честолюбивая, непреклонная и жадная. Имя этому демону – Карима Аль Амин.

Отец – по воле матери – мужчина хладнокровный, знающий своё дело и начисто лишённый сострадания. Имя этому приспешнику демона – Кадир Аль Амин.

В их жилах не было ни капли славянской крови. Лауда знала: её «светлые» черты лица – наследство от кровного отца, мать же – истинная дочь арабской земли.

Как её настоящие родители связаны с семьёй Аль Амин, Лауда не знала, как и их имён. Но была уверена: лишь тщеславие заставило их взять под опеку жалкую сироту.

В дверь осторожно постучали, и в комнату медленно вплыла величественная фигура матери. Карима, как и все суки мира, обладала притягательной фигурой, безупречными манерами и лучшим образованием. Но лицо её с возрастом перестало скрывать гнилую сущность. Карима казалась Лауде олицетворением мерзости: в опущенных уголках губ и глаз не было и следа той приятной мягкости, что приходит к людям с годами.

– Так дела не делаются, Лауда, – мягко, но со стальным стержнем в голосе, произнесла Карима. – Один день на скорбь, второй на печаль, но уже третий идёт. Собери себя до кучи, пора.

– Зачем?

Забавно: Лауда валялась на ковре, растрёпанная и грязная, в той же одежде, в которой управляла грузовиком. И умудрялась перечить женщине в элегантном платье, которое где-то сочли бы вечерним, но здесь оно было домашним халатом.

– Потому что у тебя есть обязанности, а за них нужно нести ответственность.

– Перед кем?

Ещё одна странность: прошло три дня с тех пор, как Лауда вернулась домой. За спиной – два месяца побега. Два! Не год, а всего два месяца, пролетевшие как миг, как взмах ресниц. Но эти три дня, эти четыре тысячи с лишним минут тянулись, словно вечность.

– Перед нами, Лауда.

На бледном лице растянулась ухмылка, говорящая: «Вот мы и добрались до червоточины».

– Дорогая Карима, ты же взрослая женщина и должна знать, что под лежачий камень вода не течёт. Я останусь здесь. Делайте, что хотите.

– Твоя свадьба с Хакимом состоится. Дата уже назначена, ты это знаешь…

– Я же сказала, – перебила Лауда, переворачиваясь на бок, – делайте, что хотите.

Так часто бывает: у самого упрямого барана ломаются рога, но не ворота.

– Ты всё ещё невинна?

Лауда молчала, но ковёр стал свидетелем её счастливой, пакостной улыбки.

– Кто тот мужчина, с которым бежала? Кадир найдёт его, поэтому лучше ответь: ты чиста?

– Чиста, – еле слышно выдохнула Лауда, а затем повернулась, чтобы Карима увидела торжествующий взгляд, – только моя совесть.

Если бы глаза могли отражать обвал рынка девственниц, он бы точно был в сухих глазах Каримы.

Несмотря на возраст, Карима, словно пантера, склонилась над Лаудой и влепила настолько звонкую пощёчину, что она ещё долго эхом отражалась от мраморных стен.

А девушку прорвало на хохот. Смеялась ещё громче, когда получила вторую. Даже когда Карима схватила её за плечи и начала трясти, будто это могло вернуть «чистоту».

В эту самую минуту, когда в комнате Лауды гремели крики, хохот и звуки пощёчин, в другом конце коридора остановился Кадир. Он смотрел в пол, внушительная фигура замерла, внимая звукам. Прикрыв глаза и выдохнув весь воздух, он прошёл дальше.