Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 1

Глава 13

13

     Очнулся наш герой в каком-то полутемном незнакомом помещении. Первое, что он увидел, был потолок из крепких тщательно пригнанных друг к другу досок и каменные стены по сторонам его.

     В голове шумело, звенело. Между лбом и затылком ощущалась тупая, ноющая боль. Пифодор нащупал там огромную шишку. Он приподнялся, чтобы оглядеться. Прямо перед собой увидел дощатую дверь с прочными бронзовыми скрепами. В одной из средних досок ее чернело отверстие с человеческий глаз. В стене напротив двери, под самым потолком, светилось окошко величиной с голову ребенка.

     Пифодор снова лег на шуршащее под ним ложе из сухих плотно примятых листьев. Его удивило то, что он находится здесь. Тем не менее ему совсем безразлично было каким образом он здесь оказался, безразлично было то, что его ожидает, возможно ли выбраться отсюда: сильный ушиб головы лишил его способности адекватно оценивать действительность.

     Вначале Пифодор лежал, ни о чем не думая. Затем туманные, непоследовательные мысли стали задерживаться на том, что само собой приходило в голову, но все ему было по-прежнему безразлично. Его состояние могло бы напоминать состояние блаженства, если б не боль в голове. Впрочем, она уже не была сильной и не очень беспокоила.

     Послышались шаги. За дверью кто-то остановился. Вскоре раздался такой звук, какой бывает, когда резко отодвигают засов. Дверь заскрипела, приоткрываясь. Из-за нее показалась большая косматая бородатая голова. Пифодор ожидал, что принадлежит она тоже крупному, могучему человеку. Но в следующий момент незнакомец весь появился из-за двери и оказалось, что он маленький, сухощавый. Серая груботканая материя короткого хитона свисала с его узких плеч. Длинные, жилистые, хотя и худые руки с большими пятернями производили впечатление натруженных, сильных.

     Он шагнул к Пифодору, внимательно вгляделся в его лицо, затем повернулся и быстро вышел.

     – Эй, Гастрон, иди сюда! Я же говорил, что он очухается, этот сиракузянин, то есть сикионянин! – донесся из открытой двери басовитый, прозвучавший гулко голос. Через некоторе время послышался другой, говоривший с характерным для критян акцентом:

     – Что же ты дверь оставляешь открытой, балбес?! Беды бы не было… Что, говоришь, отошел сикионянин. Да не сикионянин он, а аргивянин. Так, кажется, стражники сказали. Он сказал им, что из Арголлиды. Хотя врет, конечно. Разбойники все врут.

     Косматый бородатый незнакомец снова вошел в дверь, за ним появился другой, по всей видимости, Гастрон. Он был смуглее, выше  ростом, мускулистее, моложе. Имел коротко постриженные волосы, бородку. Широкая, выпуклая грудь его бугрилась под светлой тканью льняного хитона. На правом боку висел короткуий меч.

     Незнакомцы заговорили. Они быстро поняли, что имеют дело с человеком, рассудок которого находится в состоянии помутнения.

     – Слушай, Кимон, клянусь Гераклом, он умом повредился, – сказал Гастрон.   

     – Стражники не говорили, что взяли поврежденного умом. Значит, он таким не был.

     – Зато они сказали, что сильно по голове ему дали. Потому он без сознания столько лежал. Мы даже подумали, что помер.

     – Я шестнадцать лет здесь служу. Сколько раз такое видел. Кому по голове сильно дали, те, некоторые, как-то странно потом ведут себя. И говорят как-то странно. У большинства это проходит. У одних быстро, у других через несколько дней. А иные такими остаются до конца своего.

     – Слушай, он ведь не ел еще, аргивянин-то. Иди на кухню скорей. Скажи, что аргивянин очнулся и что его пытать будут. Они ему побольше порцию дадут. Сам знаешь, кого пытают, тому побольше есть дают. Не всегда, правда. Но ты скажи, что он слаб очень.

     – Ты прав, Гастрон. Как мне это в голову не пришло! – воскликнул Кимон и вышел.

     Гастрон остался здесь. С непринужденным видом, вразвалочку он похаживал по камере, тихо напевая какую-то незнакомую Пифодору, должно быть, критскую песенку.

     Скоро вернулся Кимон, неся в руках керамическую примитивной работы миску.

     – Ах ты, подлюга! Ты сожрал больше половины по пути! – возмутился Гастрон.     

     – Да ты что?! Нет! Просто так мало дали.

     – А что жуешь?!

     – Попробовал чуть-чуть.

     – Чуть-чуть! Ух ты! Дай сюда!

     Гастрон схватил миску и стал жадно есть из нее, чавкая. Вскоре он положил пренебрежительно миску рядом с ложем Пифодора, сказав:

     – На, висильник. Тут и для тебя кое-что осталось.

     Брезгливый от природы наш герой ни за что бы в нормальном состоянии не притронулся к пище, которую кто-то ел уже из той же посуды. Теперь же, доедая остатки чичевичной похлебки, он не испытывал ничего, кроме удовольствия, радости и благодарности тем, кто оставил и ему поесть. Ненасытившись, Пифодор попросил добавки. Рабы, служители тюрьмы, расхохотались.

     – Слушай, Кимон, а владыка не велел его, когда очнется, перевести в общую камеру?

     – Да ты что, разве не знаешь? Кого предназначают пыткам и распятию, не держат в общей камере. Им там куда легче покончить с собой – всегда помощники найдутся. Вот что значит ты здесь пол-года только – не знаешь.

     Кимон взял пустую миску, и рабы вышли. Дверь захлопнулась. Лязгнул запираемый засов.

     Досадуя, что не получил добавки, Пифодор снова лег на ложе. Вначале он рассматривал таракана на потолке. Когда тот побежал и скрылся в щели между досками, наш герой стал вспоминать как еще восьмилетним мальчиком, отдыхая в загородном имении, ловил в поле кузнечиков, жуков, бабочек, купался в речке, приносил жертвы в пещере нимф, слушал увлекательные рассказы всюду сопровождавшего его любимого дядьки.

     Умиротворенный приятными воспоминаниями детства, он незаметно для себя заснул. Спал крепко почти шесть часов. Проснулся, когда в камере уже было темно, разбуженный чьми-то голосами за дверью, принадлежавшими, должно быть, служителям тюрьмы, проходившими мимо его камеры.