Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 1

Глава 15

15

     На суде происходило все так, как и замышлялось Эвмелом. Пифодор повторил в точности то, что научил его сказать стратег, а именно, что он – один из разбойников, которые долгое время терроризировали город и округу, что вместе с ними он с целью грабежа убил ночью молодых людей, рядом с трупами которых был захвачен стражей.

     Однако сразу затем перед сотнями дельфийских граждан, расположившихся на скамьях театра, где проводился суд, выступил Каландион, лидер демократической гетерии. (Примечание: Древнегреческий театр был в виде усеченного с одной стороны кратера, на склоне которого находились ступенеобразные сидения для зрителей, внизу – круглая площадка (орхестра), за ней с усеченной стороны – возвышение в виде современной эстрадной сцены, называемое проскением, с примыкающей к нему скеной (задним сооружением – или обычной стеною, или прямоугольным зданием с черепичной крышей и входом посередине, нередко с портиком). Он обвинил представителей правящей партии в том, что они заставили одного разбойника, чужеземного и низкого происхождения, взять на себя вину других разбойников, которые  являются детьми не кого-нибудь, а местных богачей. В театре поднялся невообразимый шум: многих возмутило тяжкое обвинение в адрес семейств именитых граждан, другие, напротив, криком выражали поддержку Каандиону.

     Тогда на ораторском возвышении, поставленном на орхестре, появился лучший дельфийский ритор Феогнид, предусмотрительно нанятый представителями правящей партии защищать их интересы в случае, если ход дела в суде приобретет невыгодный для них поворот. Он сказал:

     – Присутствующие, клянусь Аполлоном, то, что я услышал сейчас от Каландиона, – настоящий бред. Посудите сами – если бы этот разбойник в самом деле взял на себя вину своих подельников, являющихся якобы, – дико даже подцмать, – детьми лучших людей нашего отечества, то он пошел бы на такое не раньше, чем выторговал для себя что-нибудь смягчающее его безвыходное положение, – скорей всего, более легкую казнь, чем ту, какую назначают обычно разбойникам, но в том-то и дело, что все безупречные во всех отношениях граждане, которых Каландион набрался наглости злобно и несправедливо обвинить в покровительстве преступникам, тоже требуют для судимого ныне злодея самого сурового наказания. К тому же все жильцы переулка, где произошло это ужасное преступление, в один голос утверждают, что видели его убивающим вместе с остальными совершенно незнакомыми им людьми наших несчастных молодых соотечественников.

     На проскений вышли десять человек. Они назвались очевидцами ночного происшествия и подтвердили сказанное Феогнидом. Иные, правда, оговорились, что не все видели. Зато остальные, особенно те, кто не простил Пифодору обидного для любого мужчины обвинения в трусости, услышанного тогда ночью, когда собирались повязать его, обессиленного, раненого, свидетельствовали против подсудимого слишком рьяно. Впечатленная их эмоциональными высказываниями публика обратила мало внимания на неуверенные расплывчатые показания других очевидцев.

     Затем на орхестру, огибаемую поднимающимися вверх рядами ступеней-скамей, на которых сидели участники собрания, вышел мужчина с каким-то небольшим мешком. Это был начальник наемного отряда всадников. Он сообщил, что благодаря показаниям плененного разбойника вчера удалось обнаружить и окружить недалеко от города банду, к которой принадлежал подсудимый, что все разбойники уничтожены до единого. Говоривший сунул руку в мешок и вынул из него отрубленную человеческую голову. Держа ее за волосы и подняв над собою, он воскликнул:

     – Это голова их предводителя!

     Торжествующе потрясая отрубленной головой, начальник всадников предъявил ее ахнувшей публике как неоспоримое свидетельство своей блестящей победы, о которой говорил, и как доказательство правоты стратега.

     Публика не могла знать, что голова эта совсем недавно принадлежала отнюдь не разбойнику, а рабу одного из здешних богачей, члена правящей гетерии, трудившемуся в его отдаленном загородном поместье и потому незнакомому дельфийским гражданам.

     После выступления ритора Феогнида даже большинство близких соратников Каландиона перестали поддерживать его обвинение. Многие из публики встали со своих мест с венками на головах, требуя скорее распять Пифодора.

     Приступлено было к голосованию. Согласно демократическим законам, все участники Народного Собрания, в повестку которого входили судебные процедуры, являлись судьями. Они сходили с трибун театра на орхестру и опускали специальные маленькие глиняные таблички в один из трех больших стоявших здесь керамических сосудов. Почти все положили свои таблички в крайний слева. Это означало, что они приговаривают Пифодора к распятию.  

     Крайний справа сосуд предназначался для тех, кто собирается подать голос за оправдание подсудимого. Этот кратер остался пуст. Каландион и семь его сподвижников воспользовались средним сосудом, где собирались таблички считающих, что принятие решения судом преждевременно и необходимо продолжить расследование.

     Под конвоем шестерых дюжих воинов нашего героя повели на казнь. За ними двинулась толпа судивших его людей, полных нетерпения увидеть жестокое захватывающее зрелище. За выходом из театра к ней присоединилась неменьшая по численности толпа тех, кто не допускался на суд, но испытывал такое же стратсное желание посмотреть на казнь. То были женщины, дети, метеки, отпросившиеся у хозяев рабы, паломники, услышавшие о суде над разбойником и знавшие, что обычно происходит потом.

     Окружившая Пифодора толпа размахивающих руками людей яростно, возмущенно шумела, браня и проклиная его. Но он не слышал, не замечал их, совершенно замкнувшись в своем ошеломляющем состоянии ужаса, достигшего такой степени, что ослабевшие, дрожащие в коленях ноги почти не ощущались и подкашивались. Голова закружилась, и он стал падать, но уже ожидавшие этого два мощных стража подхватили его крепко под руки.