Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 1

Глава 18

18 

    Скоро Пифодор поднялся на корабль. Вслед за ним грузчики внесли спрятанное в корзинах его богатство. Видя нашего героя в сопровождении большой охраны, матросы радостно говорили: «Ну, сегодня поплывем спокойно, хвала Аресу!» Они не подозревали, что на их корабль взошла целая шайка жестоких, бывалых пиратов.

     После заклания барашка на корабельном жертвеннике и молитв Посейдону, обычных перед началом плавания, были отвязаны причальные канаты и восемь матросов принялись усиленно грести веслами, которые использовались только для того, чтобы отойти немного от берега. Керкур тяжело тронулся с места и, покачиваясь на волнах, медленно стал отходить от небольшой пристани. (Примечание: керкур – торговое древнегреческое судно). Волны, переливаясь бликами, шелестели за бортом. Когда берег удалился на шагов пятьдесят, моряки перестали грести, подняли мачту, лежавшую вдоль палубы, установили ее в специальное гнездо посередине корабля, прочно укрепили и затем распустили парус. Судно поплыло значительно быстрее. Кормчий лавировал между стоявшими на якоре судами.

     Когда керкур вышел из бухты, его подхватил напористый воздушный поток. Он был прохладный, но не на столько, чтобы кутаться в плащ. Люди на корабле радовались попутному ветру и тому, что спала жара.

     Пифодор стоял на корме судна и глядел с восхищением на красоту удаляющегося берега – на блестящие в ярком солнечном свете мокрые рифы, омываемые голубым пенящимся прибоем, крепостные стены Кирры, опоясывающие городок вместе с гаванью, сады на склонах холмов, возделанные поля с постройками земледельцев. Любование пейзажем, журчание, мерный плеск воды за бортом располагали к раздумиям.

     От Кирры отплывал сейчас совсем другой Пифодор, не тот восторженный, самовлюбленный, полный честолюбивых иллюзий молодой человек, который всего несколько дней назад приближался сюда на таком же судне. Душевно он сильно изменился. Даже внеше стал выглядеть как-будто по другому – более возмужалым, возможно, потому, что во взгляде появился глубокий оттенок серьезной задумчивости, в котором угадывались усталость, тяжесть недавних ужасных потрясений. Правда, несколько дней назад его также поглощала задумчивость, но та задумчивость была совсем иного рода – страстно-мучительная. А взгляд выражал тоску разлученного с любимой влюбленного.

     Пифодора продолжало поражать то, что приключилось с ним в последние дни. Еще недавно он был только во власти эмоций. Сейчас же впервые стал размышлять об этом спокойно. Всего за несколько дней наш герой узнал, увидел то, что многим не доводилось увидеть и узнать и за длительное время. Он побывал в знаменитом Дельфийском храме Аполлона, даже в святая святых его – прорицалище, узрел воочию самою Пифию, пуп земли, даже насладился преклонением перед ним, Пифодором, как перед божеством. В то же время успел разочароваться в близких друзьях, в ратном деле, к которому стремился всю жизнь.  Ему пришлось убедиться в том, что личность его, Пифодора, для других не является бесценной, как для него самого, что жизнь человеческая в этом мире стоит очень и очень дешево, что совсем легко сделаться жертвой несправедливости, своеволия, алчности тех, кто обладает властью, или просто большей силой. Пришлось узнать как ужасно ощущение близости смерти, как оно ломает волю, делает неузнаваемыми людей. Два раза избежал неминуемой гибели (правда, как мы помним, уже однажды наш герой прошел через не менее страшные испытания, но те впечатления почти  стерлись из памяти, да и осмыслить их должным образом он, еще ребенок, тогда не мог). Даже сумел совершить три подвига: первый – когда один победил восьмерых разбойников, второй – когда согласился умереть за друзей, третий – когда освободил их из тюрьмы и тем самым спас им жизнь.

     Пифодор не хотел вспоминать страшные эпизоды недавних событий, но они все равно очень часто возникали в памяти и мучили его, заставляя вновь и вновь переживать в душе случившееся. Отгоняя их, он старался думать о хорошем. Приятные воспоминания всегда побеждали – вытесняли плохие.

     Но как ни радовался тому, что чудом спасся, что разбогател, что любим богами, что его отцу поклоняются, как Ахиллу или Гераклу, что вскоре увидит возлюбленную, нашего героя не покидали легкая грусть, какя-то душевная опустошенность. Такое состояние было следствием перенесенных ужасных переживаний, а также осознания того, что придется расстаться со своей большой мечтой – стать знаменитым стратегом. Путь к славе полководца лежал через ужас кровавых сечь. Первый же боевой опыт отбил у нашего героя желание иметь хоть какое-то отношение к ратному делу. Пифодору было досадно, стыдно перед самим собой от того, что он оказался трусливым, непригодным к воинской службе, одним из тех, кого сам всегда презирал. Правда, в значительной степени его утешало то, что он все-таки добился славы, пусть и в одном только городе, что блестяще сражался как настоящий герой, победив восьмерых противников. Но в то же время он понимал, что так хорошо дрался лишь потому, что защищал свою жизнь, что если б у него была возможность тогда убежать, то он наверняка спасался бы бегством. Да и слава, которую он приобрел, казалась ему сомнительной, не заслуженной им. Нет, не об этом мечтал он. О, сколько раз в своих юношеских грезах он видел себя в великолепном вооружении несущимся на прекрасном нисейском скакуне  во главе кавалерии. Высокий гривистый султан его золоченого шлема и пурпурный плащ за спиной развиваются на ветру. Топот, ржание коней, гиканье всадников. Враг бежит. Представлял Пифодор себя и вступающим со своим войском в поверженный город. Противники перед ним в ужасе разбегаются или простираются ниц, моля о пощаде. Он великодушен, он всех щадит. Его слава почти равна славе Александра Великого. О, как он теперь далек от надежд на это!  (Примечание: нисейский скакун – особо ценная порода азиатских лошадей).

     Конечно, наш герой сожалел об утраченной заветной юношеской мечте, но все же не очень: настолько сильно изменили его недавние события, особенно то, что открылось его пониманию в страшные дни и ночи ожидания казни. Тогда с особенной завистью он думал о спокойной мирной жизни простых обывателей, не стремящихся к кровавой воинской славе, живущих скромно, размеренной чередой повседневных забот и тихих семейных радостей. Раньше Пифодор всегда с презрением считал эту жизнь скучной, никчемной, не достойной свободнорожденного человека. Но в условиях, когда все стало видеться словно в другом свете, когда он словно прозрел, именно такая жизнь стала казаться ему самой правильной, прекрасной, самой счастливой. И, хотя положение Пифодора сейчас было уже совершенно другим, мнение его на этот счет ничуть не изменилось. Он с удовольствием представлял как поселится в Коринфе и заживет подобно обывателю. О, впереди у него долгая счастливая жизнь! Каким же он был глупцом, когда верил своим наставникам, внушавшим ему, что счастье мужчине может дать только оружие. Кто так считает, тот уподобляется варварам, которые молятся своему мечу. (Примечание: о таком культе, существовавшем у кочевых народов, например, аланов, сообщают древние авторы). Нет, он, Пифодор будет наслаждаться мирной, по-настоящему счастливой жизнью. О, как поразится, обрадуется милая, когда узнает насколько он богат! Она полюбит его еще сильнее! Пифодор стал вспоминать о ней и сразу забыл обо всем другом. Он уже не видел перед собой ничего, кроме образа Гирпеллиды и встававших в воображении их любовных утех. Правда, сладостные грезы опять омрачали ревнивые мысли. Но они уже не так мучили его как по пути в Дельфы: переживания минувших дней приглушили даже это чувство. «В конце концов, она же гетера – снова как несколько дней назад, говорил мысленно, утешая себя Пифодор. – Как только мы опять встретимся, она забудет обо всех своих любовниках, с которыми встречалась по необходимости. Она будет только моя. Сколько гетер бывают долгое время верны одному мужчине, если он достаточно платит».