Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 2

Глава 26

26

     Пифодор понимал, что сейчас, когда приобрел огромное влияние в государстве, он имеет куда больше возможностей, чем раньше, осуществить свою главную цель, ради которой вернулся в Коринф. Пока он сделал слишком мало для того, чтобы выяснить кто именно расправился с его семьей. Он продолжал всею душой ненавидеть этих людей, но мысль о том, что их необходимо убить, тяготила его. Страшили неизвестность, сложность и рискованность выполнения задачи. Как убить многих соотечественников и как при этом скрыть собственную причастность к расправе над ними? Не придется ли бежать из Коринфа, оставить такое счастливое житье здесь, или еще хуже –   предстать перед судом, быть казненным. Коринфяне, конечно, не простят ему такого преступления, пусть он и успешный полководец: известно, что в демократических полисах казнили стратегов и за меньшую провинность. Ведь стратег всего лишь военачальник на службе у народа, а не какой-нибудь тиран, вольный творить любые беззакония в государстве, где имеет неограниченную власть. Чтобы выведать причину убийств, судейские могут прибегнуть к пыткам. Правда, только с  позволения Народного Собрания. Но оно вполне могло дать такое разрешение. Пифодор не верил, что сможет выдержать изощренные истязания. Если же коринфянам станет известно, что он –  сын Аристея и находится здесь для осуществления мести, то ему не избежать особенно лютой казни.

     Пифодору не хотелось вспоминать о задуманном возмездии. Мысль о нем приходила все реже и реже. Когда она возвращалась, Пифодор говорил себе: «Да, да, надо наконец сделать это – нельзя больше откладывать. Надо все хорошо продумать». Он начинал обдумывать способы отмщения, но вскоре невольно переводил внимание на что-нибудь другое, более приятное и вскоре забывал о том, что его угнетало – о необходимости совершения мести.

     Как-то Пифодор возвращался домой из палестры, возвращался без друзей, в компании которых привык заниматься телесными упражнениями: те по обыкновению своему отправились после тренировки на пир. Пифодора сопровождал четыре месяца назад купленный им раб – сицилийский эллин Эвогор.

     Они шли узкими улицами и переулками между белыми стенами домов, с редкими окошечками, гермами у дверей. (Примечание: обычно у входа древнегреческого дома стояла статуя бога Гермеса. Считалось, что она отгоняет зло. Чаще всего это были лишь изображения головы на каменном постоменте. Назывались они гермами. Хозяева дома благоговейно украшали их венками. Гермы часто ставились на перекрестках. На дорогах за пределами города их роль нередко играли просто вкопанные в землю столбы, а порой установленные камни). Часто встречались рабы, несущие какую-то тяжелую поклажу, спешащие куда-то с озабоченными лицами мастеровые, стройные женщины, несущие на головах кувшины, запряженные ослами повозки, везущие груды глины или готовые красивые керамические сосуды. Город жил своей обычной повседневной трудовой жизнью, и в этом общем деловом настрое странно выглядели прогуливающиеся богачи, не знающие чем заняться, а также мужчины и юноши, тоже не имевшие нужды добыать трудом хлеб насущный, которые неспешно, как наш герой, возвращались из палестры или гимнасия.

    Эвогор угрюмо молчал, думая о чем-то своем, – наверное, тосковал о Родине, – и не мог быть собеседником, способным скоротать путь хозяину разговором. Поэтому Пифодор тоже стал думать о своем. И тут он вспомнил о неисполненном долге мести. Почему-то именно сейчас его особенно поразило то, что прошло уже восемь лет, как он после паломничества в Дельфы поселился в Коринфе, но до сих пор так ничего серьезного и не предпринял для осуществления возмездия. Неужели уже прошло восемь лет?! Неужели он предал отца, мать, сестер?! Он наслаждается счастливой жизнью, а они вопияют об отмщении, они возмущены, не видя до сих пор в царстве Аида своих убйц. А ведь говорят, что если усопшие гневаются на живых родственников, то тех одолевают страшные болезни или еще какие-то неприятности. А как глядят на него эрринии?! Конечно, они хотели бы выполнить свое дело его руками. Конечно, эрринии тоже недовольны им. Они могут наказать его за бездеятельность, наказать ужасно. Ох, надо сегодня же задобрить их хорошими жертвами, заверить, что не отказывается от мести!

     Но ведь он хотел и хочет отомстить не из страха перед мертвыми и Эрриниями, а потому, что видит в этом свой долг, страстно мечтает насладиться убийством ненавистных ему людей. Считается, что месть за погибших родственников упоительна. О, он это может понять! Он ничуть в этом не сомневается! О, сколько раз он представлял как радостно, с наслаждением вонзает меч – в одного убийцу, в другого! Почему же он до сих пор не отомстил ни одному из палачей своей семьи?! Да потому,.. потому что никак не мог предположить, что время так стремительно мчится! Он все откладывал, откладывал под предлогом что еще успеет. И вдруг обнаружил, что прошло уже восемь лет. Как быстро! Но теперь он ни в коем случае не допустит никаких промедлений, все сделает для того, чтобы воздать по заслугам проклятым злодеям!

     Хотя ему по-прежнему было неприятно, даже тяжело изобретать способы возмездия, он долго не переводил внимание ни на что другое, поскольку испытывал такие угрызения совести, что просто не мог сейчас думать о чем-нибудь ином. Шел, почти ничего не замечая перед собой, углубленный в переживания и размышления, и удивился, когда вдруг оказался перед дверью своего дома, незаметно для себя пройдя несколько улиц и переулков.

     Нельзя сказать, что наш герой к настоящему времени совершенно ничего не предпринимал для поиска тех, кто погубил его семью. На пирах он заводил разговор о демократическом перевороте. Сотрапезники охотно поддерживали эту тему – молодые из любопытства, а мужи лет сорока и старше, видя возможность поднять свой авторитет. Последние утверждали, что принимали активное участие в мятеже и сыграли в нем чуть ли не одну из главных ролей. Вопросы, которые Пифодор задавал, убеждали, что они попросту привирают: точные подробности, похожие на правду, в их рассказах относились лишь к тому времени, когда после окончания восстания происходил дележ той части имущества аристократов, которую не смогли разграбить ночные марадеры – здания, корабли, земельные наделы и т.п. В действительности красочно расписовавшие свои подвиги подвыпившие пирующие в ночь мятежа были в загородных усадьбах или боялись до утра выйти из дома. Все они разбогатели преимущественно потому, что проявили огромную активность и наглость при дележе недвижимости аристократов.