Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 2

Глава 32

32                                                   

     Через день после порки «ненастоящих телохранителей» к нашему герою обратился Стратон с просьбой дать ему возможность переговорить с ним наедине. Пифодор вздрогнул и растерялся: он интуитивно догадался, что пойдет речь о его причастности к убийству Клеарха и Писандра, хотя никак не мог предположить, что Стратон посмеет именно с ним поделиться своими подозрениями. В первый момент хотел отказать, сославшись на занятость, но быстро сообразил, что лучше выслушать Стратона, чтобы постараться разубедить его или, по крайней мере, выяснить, что тот задумал. Пифодор сам был очень заинтересован в необходимости сохранить содержание их беседы в тайне от других и поэтому отвел Стратона на середину большой безлюдной площадки для общевойсковых сходок, запретив следовать за ним другим своим телохранителям.

     – Тебе, конечно, известно, что мое прозвание в ученых кругах – Стратон Логик. Но я думаю, что меня можно назвать и Стратон Психолог, потому что в психологии я достиг не меньших познаний, чем в логике, – начал Стратон. Он действительно имел не малый авторитет среди ученых, беседам с которыми уделял так же много времени, как и изучению наук. – Частые упражнения сделали мой ум особенно мудрым, – продолжил он в манере говорить многих людей того времени, не упускавших возможности себя похвалить. – Именно это позволило мне понять кто убил их, Писандра и Клеарха.

     Сказав это, начальник телохранителей замолчал и теперь лишь вопросительно-испытующе глядел на стратега. Пифодор почувствовал, что Стратон ожидает от него вопроса кого же он подозревает, но побаивался задать такой вопрос и потому тоже молчал, а сам думал: «Да неужели и вправду он прямо мне скажет, что меня подозревает. Но ведь он же не дурак! Он не может не понимать, что это будет небезопасно для него. Возможно, он все-таки кого-то другого подозревает. Но кого же можно подозревать в убийстве Клеарха и Писандра, кроме аркадян? И для этого вовсе не обязательно обладать «особенно мудрым» умом. А вдруг он уже говорил с архонтом о том, что меня подозревает! И заручился его поддержкой. Потому такой смелый – вон как на меня смотрит. Ну ничего, пускай что угодно говорит – все равно никто не сможет доказать мою виновность».

     Частые самоубеждения с целью подготовить себя к подобным ситуациям не прошли даром: по крайней мере, пока наш герой держался с видимым спокойствием.

     – Что же ты молчишь, Пентакион? – наконец прервал молчание Стратон. – Значит, ты знаешь кто убил Писандра и Клеарха. Я и думал, что никому так хорошо не известно об этом, как тебе.

     – Я знаю только то, что знают другие – что их убили аркадяне. Неужели ты только сейчас догадался? Ну, тогда твой «особенно мудрый» ум не так уж быстро соображает.

     – Аркадяне?! – расхохотался Стратон. Его высокомерный, недоверчиво-многозначительный смех смутил Пифодора. Он снова стал заметно волноваться.

     – Да, аркадяне… Об этом же… все говорят… Клянусь Аресом, все говорят… Ты разве не слышал? – проговорил он неуверенно и сбивчиво ставшим почему-то хрипловатым голосом.

     – Ну, конечно, ты на это и рассчитывал – на то, что все на аркадян подумают. Скажи, Пентакион, – испытующе глядящие глаза Стратона еще более сузились, – зачем ты убил их? Зачем ты устроил резню своих же телохранителей?

     Пифодор был уверен, что сумеет спокойно встретить обвинение в убийстве Писандра и Клеарха, учитывая, что в последнее время больше не волновался при упоминании о них. Однако самообладание сейчас окончательно оставило его. Он чувствовал, что выглядит жалким, растерянным, испуганным. Хотел сделать вид, что мучают больные зубы, но не стал, понимая, что если сейчас приложит к щеке руку и изобразит гримасу боли, то это покажется собеседнику слишком нарочитым и неправдоподобным и только выдаст притворство, стремление скрыть таким образом волнение, которое вполне можно будет связать со страхом быть изобличенным в преступлении. Все же, хоть и запоздало, Пифодор нашел другой способ скрыть сильное замешательство – он расхохотался.

     – Да, Стратон, видно, ты совсем потерял голову от своей похоти! – произнес Пифодор сквозь деланный смех. – Явно ума лишился. Так повлияла на тебя потеря любовника? Да, видать, Писандр хорошим был любовником, раз ты переживаешь так его потерю.

     – Ума я нисколько не лишился. Да и не так уж он мне нравился, если честно. Просто всегда под боком был. Это очень удобно. У меня есть любовники куда лучше. Молодые. Правда, они в пехоте, далековато.

     – Да что ж ты раньше мне не сказал?! Я б тебе давно помог. Давай, найду тебе поближе службу к ним. Не хочешь в пехоту перейти?

    – Лучше о себе позаботься. О том, как в суде защищаться будешь. Плохо тебе придется – наш суд различий не делает между стратегом и простыми солдатами, если они сограждане. Положение твое плачевно: тебя ожидает смертная казнь. Не меньше. Единственно  кто  может тебя  спасти – это я. Да,

я – твой спаситель. Ведь я же могу и не дать ход этому делу. Никто и не догадывается, что убил ты. Один только я знаю. Все останется между нами, если хочешь. Но за это ты мне должен будешь оказать одну услугу.

     «Ах, вот у него что на уме! Вот он куда клонит», – понял Пифодор.

     – Ты говоришь так, как будто имеешь доказательства моей вины, – сказал он неожиданно для себя совершенно спокойно: самообладание стало возвращаться к нему. 

     – Конечно, имею. Неужели ты думаешь, что я решился бы говорить с тобой об этом, если б не понял, что ты полностью в моих руках?

     – И доказательтвом вины ты считаешь то, что я,.. я как бы,.. как бы краснел и волновался, когда ты говорил о них, о Писандре и Клеархе? Да ты просто не знаешь, что у меня зубы болят. У меня как раз тогда болели зубы. А когда сильно болят зубы, то и краснеешь, и морщишься, и ведешь себя так, что со стороны странным кажется.

     – У меня и в мыслях нет по облику человека судить о его виновности или невиновности. Как хороший психолог, я прекрасно знаю, что виноватый вид и у людей совершенно невиновных бывает. Меня возмущает то, что в судах часто внешний вид человека бывает достаточным основанием для того, чтобы отдать его на растерзание палачам. А под пыткой многие наговорить на себя могут. Но в случае с тобой это было бы справедливо. Потому, что ты, конечно, виноват. И ни какие зубы у тебя, конечно, не болят. А то, что ты хитришь, прикинулся больным зубами, это тоже тебя изобличает. Но не на этом я собираюсь строить обвинение. У меня кое-что повесомее есть.