Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 3

Глава 10 (55)

55

     Антигон не ожидал, что осажденные смогут продержаться лишь два месяца. Но то, что он предполагал, подтвердилось вполне – хорошей добычей здесь поживиться не удалось: прошли те времена, когда самый крупный город Эллады славился своим богатством. А царь надеялся, что вопреки ожиданиям добыча все же будет большая, что благодаря ей не придется откладывать вторжение в Пелопоннес. Откладывать не хотелось, потому что не мог смириться с тем, что обманула неожиданно появившаяся надежда на скорое легкое возвращение Акрокоринфа и потому что опасался, что опередит кто-нибудь из других царей, не меньше стремящихся завладеть знаменитой, исключительно важной, как уже говорилось выше, в стратегическом отношении крепостью на истмийском перешейке.  Победитель знал, что в храмах Афин хранились несметные сокровища. Но, как и большинство античных завоевателей, не смел наложить руку на имущество святилищ. Конечно, можно было продать в рабство многих жителей захваченного города, но Антигон понимал, что в этом случае удастся выручить лишь незначительную часть от необходимой суммы, так как чем больше военной добычи выставлялось на продажу, тем дешевле она стоила. Впрочем, для войны с одними коринфянами средств было достаточно. Но царь опасался, что им на помощь придут остальные пелопоннесцы. Крупномасштабная война могла затянуться. Тогда потребуются очень большие расходы. Антигон настолько уже настроился возобновить борьбу за возвращение под свою власть Акрокоринфа, что невольно принимал во внимание главным образом лишь благоприятствующие вторжению обстоятельства. А они были. Особенно радовало то, что во многих донесениях, приходящих в последнее время от соглядатаев, находящихся в пеллопоннееских государствах, присутствовало упоминание о продолжавшей сохраняться среди местного населения ненависти к коринфянам, которые всех на полуострове восстановили против себя своей недавней агрессивной политикой. Приходили также сообщения и об усиливающихся враждебных отношениях между Ахейским союзом и аркадянами, между Арголлидой и Спартой. Не стоило ожидать, что пелопоннеские полисы сумеют объединиться и прийти на помощь к коринфянам. Кроме того, Антигон надеялся склонить последних к капитуляции выгодным, как ему казалось, предложением. Осадив Коринф, он выдвинул ультиматум, в котором обещал осажденным, что если они впустят македонян как в Нижний, так и в Верхний Город, то не подвергнутся никакому насилию. В противном же случае будут все исстреблены или проданы в рабство.

     Коринфяне ответили отказом. В гневе Антигон хотел двинуть войска на взятие города, но все же сумел удержать себя от такого опрометчивого поступка, понимая, что даже если возьмет штурмом обладающий мощными оборонительными укреплениями Коринф, то понесет слишком большие потери. Он не был из числа тех стратегов, которые под влиянием эмоционального состояния посылали на убой солдат, имея возможность добиться желаемого меньшей кровью, только позже. Антигон Гонат дорожил своими воинами, преданными ему, храбрыми, сильными, превосходно обученными, прошедшими жесточайший отбор смертью во многих сражениях. Он знал, что своими победами обязан прежде всего им, что от их численности на прямую зависит надежность его положения на троне и успешность как стратега. Антигон сомневался, что армия, пополненная новыми наемниками или рекрутами, быстро восстановит прежнюю боеспособность. Он решил продолжать начатую осаду до победного конца и исполнить содержащуюся в ультиматуме угрозу.

     Но для осуществления этой задачи требовались огромные расходы: содержание армии здесь обходилось очень дорого. Часть продовольствия и фуража  закупалась у военно-походных торговцев, целыми полчищами следовавших за войском и все продовавших ему по спекулятивным ценам, часть привозилась из Мегариды, много провианта и фуража доставлялось из далека – из Беотии, Фессалии, даже из Македонии. Привоз был очень дорогостоющим. Кормить же приходилось двадцать три тысячи воинов сухопутного войска, почти пятнадцать тысяч гребцов и две тысячи четыреста гоплитов  на судах, блокировавших порта Гирей, Лехей, Кенхрей, где находились корабли коринфского флота, не решившегося дать сражение численно значительно превосходящему македонскому, но выжидавшему удобного момента для прорыва блокады.

     Скоро стало ясно, что пелопоннесские государства, и правда, не собираются приходить на помощь коринфянам. Это дало возможность Антигону поступить соответственно соображениям экономии. Он оставил поддерживать осаду с суши восемь тысяч воинов. Впрочем, вполне достаточно, поскольку им противостояли лишь немногим более двух тысяч коринфских ополченцев и наемников, силы которых должны были ослабевать с каждым днем от обычного среди осаджденных постоянного недоедания, переходящего в голод. С остальными пятнадцатью тысячами воинов своей сухопутной армии Антигон вернулся в Македонию, где было легче их прокормить и где давно уже требовалось присутствие царя и его основных вооруженных сил для острастки осмелевших воинственных соседей, участивших набеги на порубежные области. Забегая вперед, скажем, что через два месяца, когда силы осажденных уже заметно ослабли, Антигон значительно уменьшил и свою флотилию в Крисейском заливе.

     Царь опасался только одного, что коринфяне не будут использовать для кормления населения Нижнего Города запасы Акрокоринфа. Тогда осада неприступной крепости может растянуться на несколько лет. Поэтому для македонян было бы куда лучше, если бы Акрокоринф продолжали удерживать коринфские изгнанники.

     Перед отбытием из Коринфики царь пожелал встретиться с Пентакионом. Пифодор сам стремился к этой встрече и два раза напоминал ему о себе через Менесфия.

     Наш герой предстал перед властилином македонской державы в начале дня, когда еще не началась сильная жара, и когда около своего огромного шатра под широким балдахином тот восседал на троне в окружении блещущих хорошо начищенными бронзовыми доспехами рослых стражников. За ними толпилась большая свита приближенных, пестреющая синими, желтыми, зелеными, голубыми, феолетовыми одеждами с золотыми вышивками. Только этими дорогими изысканными вышивками и отличались платья придворных от одеяний простых греков, носящих такие же туники, хитоны, гиматии, но с узорами не золотыми, хотя тоже красивыми, или не имеющими их вовсе. Даже на Антигоне была обычная туника. Вышивка, характерный греческий орнамент меандр, украшал только подол ее. Но и она, и царь в ней броско выделялились среди остальных в этой красивой многоцветной группе, потому что туника его была ярко красного цвета. Никто из придворных не осмеливался носить порфировый или подобный ему цвет. Трон имел вид самого обыкновенного кресла. На голове царя блестела золотая корона, но не такая, какие венчали головы монархов эпохи средневековья или более поздних времен, а лишь маленькая диадема.