Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 3

Глава 13 (58)

 58

     Выше уже говорилось, что палатка нашего героя стояла на краю невысокого холма. Пифодор хорошо видел отсюда лагерь. Он лежал прямо перед ним несколько ниже его ног.

     Македонский стан наполнился воинственным движением. Тысячи блестящих шлемов, покрытых красными плащами плеч, двигались между множеством рядов палаток.

     Далее, за лагерем, открывался вид на окрестности Коринфа – олифковые рощи, сады, возделанные участки, многочисленные хозяйственные и жилые постройки сельской хорошо обжитой и богатой до войны местности, исполосованной длинными белыми каменными оградами. Справа, в стадиях четырех от лагеря, тянулись крепостные стены города, уходящие в глубь пейзажа. Вдали расплывчатыми силуэтами возвышались горы. Вид был настолько красив, что его не портили даже полуразрушенные, без крыш, строения разоренных усадеб – они просто не замечались или замечались не сразу.

     Впрочем, нашему герою было сейчас не до красот пейзажей: он никогда перед боем не обращал внимания на них. А яркий солнечный свет, хоть и веселил взор, но в то же время ослепительно, до боли в глазах, сверкающее в голубом небе око Гелиоса казалось воплощением бездушного, непостижимо великого могущества жестоких, коварных богов, надменно взирающих с высоты и готовящих людям новые беды и страдания. Подобное ощущение нередко бывало у Пифодора, когда его душа трепетала в ожидании смертельной опасности и все воспринимала слишком обостренно.

     Потоки поблескивающей бронзой македонской рати выливались из лагеря в пространство между ним и возведенным перед городскими стенами частоколом. Сотни находившихся подле него караульных воинов покидали свои посты, щли навстречу основному войску и сливались с ним. Оно выстраивалось в длинную густую колонну параллельно частоколу в шагах ста от лагеря.

     Пифодор заметил, что что-то изменилось в привычном облике городской цитадели и сразу понял что. Несмотря на свой внушительный мощный вид, стены и башни теперь не только не выглядели грозными, а даже казались какими-то беззащитными. «На них же нет никого», – с горечью подумал наш герой, окидывая внимательным взглядом городские укрепления. И правда, на них не было ни одного воина, тогда как за длительное время осады взгляд привык видеть между зубцами стен и башен поблескивающие шлемы. Даже великий неприступный Акрокоринф на вершине громады могучего холма уже не казался таким грозным, как прежде. «Ну, ничего, мой родной город, мое отечество, не все еще твои защитники сдались. Еще будет битва за тебя», – мысленно произнес Пифодор.

     Он пошел к палатке таксиарха. На площадке перед нею толпились десятки его телохранителей. И без того огромного роста они в высокогребнистых греческих шлемах вообще казались исполинами. Воины весело разговаривали, шутили, смеялись. «Радуются… Победители», – опять с горечью и досадой подумалось Пифодору.

      В ожидании выхода таксиарха из палатки здесь стояли также слуги, вестовые, прислужник чревогадателя, сопровождающего в походе македонян. Рядом с воинами охраны они выглядели совсем низкорослыми.

     Пердикка явно не спешил. О нем знали как о любителе залеживаться в постели, что, правда, он никогда не позволял себе, если не сам командовал войском. Подчиненным подолгу порой приходилось по утрам дожидаться его появления из палатки. Сегодня, однако, он не заставил долго ждать себя. Отодвинулась закрывавшая вход завеса, и появился таксиарх в сопровождении двух слуг. На нем были великолепные с позолотой доспехи с высокогребнистым греческим шлемом.

     Хитровато-задорным взглядом прищуренных заспанных глаз он окинул стоявшую перед ним толпу. Затем посмотрел выше голов в сияющее чистой голубизной небо и, улыбнувшись, произнес:

      – Какое сегодня прекрасное утро послали нам боги.

      Один из вестовых поспешил доложить ему:

      – Владыка, передовые отряды уже в Коринфе. Я сам только что оттуда. Все проверено. Это не какая-нибудь заманка, а настоящая сдача города. Коринфяне все сложили оружие. Они выполнили все наши требования. Войско может входить.

      После вестового к таксиарху сразу обратился прислужник чревогадателя:

      – Владыка, к жертвоприношению все готово. Можно приступать. 

      Пердикка широко улыбнулся и, довольный, веселый, сказал:

      – Ну, вот мы и победили. Хвала Аресу! А теперь – по коням!

     Все находившиеся на площадке перед палаткой таксиарха, кроме него, двух стражников, охранявших вход в нее, и нашего героя, поспешили к коновязям, которые были внизу около этого холма.

     Конюх подвел к Пердикке вороного красавца коня, в золоченой наборной уздечке, под шитой золотом попоной. Таксиарх вскочил на него, но прежде, чем отъехать, посмотрел с недоумением на Пифодора и спросил:

     – Пентакион, а ты что же не торопишься присоединиться к нам?!

     – Повременю, пожалуй, – ответил Пифодор.

     – А, понимаю, – за отечество обидно, да? Не хочешь видеть, как мы в твой родной город входить будем?

     – Да, это так. Ты не ошибся.

     – Ну что ж, это понять можно. Я понимаю тебя, Пентакион, и не осуждаю. У нас много греков, которые любят свой город. Но это не мешает им хорошо служить царю.

     – И я тоже так собираюсь служить ему, – соврал Пифодор.

     – Мне передавали, что ты закупил несколько корзин хлеба. Не для того ли, чтобы накормить соотечественников?

     – Да, это так.

     – Ну что ж, это похвально, это похвально, Пентакион, – такое человеколюбие, такое благородство. Они тебя казнили, а ты зла не помнишь, хочешь им помочь. Это достойно самой высокой похвалы. Ты даже меня опередил. Потому что я тоже хочу их накормить. А то, боюсь, многие не доживут до дележа добычи. Я обязательно дам распоряжение. Но попозже. Сейчас не до этого… Ну, а ты, Пентакион, как совладаешь со своими патриотическими чувствами, так присоединяйся к нам. Жду тебя на жертвенный пир. Он будет в храме Ареса. Ну, а где этот храм у вас в городе, ты, конечно же, знаешь, – сказал Пердикка и отдал поводья. Конь понес его между палаток к краю холма.