Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 3

Глава 16 (61)

61

     Когда наш герой вывел с площади своих рослых молодцов, Асандр воскликнул:

     – Вот это быки! Такие рабы мне нужны!

     Пифодор обнажил меч. Это был сигнал к действию. Телохранители бросились к лежащим на земле мечам, схватили их и напали на македонских воинов, которые еще не успели построиться в круг и стояли несколько скученно. В следующий момент из-за торца стои выскочили с мечами в руках семнадцать коринфян и набросились на македонян с другой стороны.

     Наш герой тоже не медлил. Он подскочил к лохагу со словами: «Нет, не быть им твоими рабами, варвар!» Асандр не успел ни вынуть из ножен меч, ни встать с сидения. Только рефлекторно загородился рукою. Конечно, это не помешало Пифодору вонзить в него меч.

     Нападение было на столько неожиданным для македонян, что они пришли в ужас и, совершенно не помышляя ни о каком сопротивлении, все бросились в разные стороны. Но мечи многих настигли. Из выхода с агоры хлынула толпа безоружных резервистов. Они подбирали оружие убитых, добивали раненых.

     Начавшие атаку коринфяне ворвались в дом, где находилась отдыхающая караульная смена (дверь была не запертой). Лишь некоторые там, разбуженные неожиданным шумом на улице проснулись и встали. Они тут же пали под ударами мечей. Людей спящих и только просыпающихся было перебить еще легче.

     Нападение на отдыхающих стражников входило в планы Пифодора, –  этого не возможно было избежать в той ситуации, – но сам он не принимал участия в резне. Она закончилась очень быстро. Сразу затем сюда вбежали безоружные резервисты. Они стали подбирать оружие убитых. Пифодор проследил за тем, чтобы брали только копье или меч, рассчитывая благодаря этому увеличить численность своего ударного отряда. Щиты и шлемы разрешал взять лишь вооружавшимся копьями. Доспехи снимать и надевать времени совершенно не было. Пифодор велел этим заняться тем, кому не хватило ни меча, ни копья.

     Задержка, пусть совсем незначительная, в наступательных действиях коринфян позволила оставшимся в живых бежавшим македонянам прийти в себя. Бывалые, храбрые воины, они устыдились позорного малодушия, причиной которого было слишком неожиданное нападение, способное, как известно, полностью лишить самообладания даже крепких духом людей. Собрались вокруг единственного уцелевшего командира – десятника и перегородили улицу, выстроившись в маленькую фалангу, насчитывающую двенадцать воинов и имеющую немногим более одного ряда, – ширина улицы позволяла поставить в шеренгу плечом к плечу не более восьми-девяти человек, поэтому «лишние» гоплиты пристроились за спинами впереди стоящих. Можно было только поразиться мужеству македонских воинов, вознамерившихся остановить противника, в несколько раз превосходящего их числом. Впрочем, боевой дух стражникам укрепляло то, что на помощь им уже спешили десятки однополчан, пировавших на этой улице.

     Пифодор очень торопил своих воинов, досадуя на то, что мощный атакующий порыв приостановился. Он наскоро построил вооружившихся коринфян на площадке перед входом на агору и в начале улицы. Как в фаланге, впереди поставил копейщиков, за ними меченосцев, в первом ряду которых стал сам. Тут же скомандовал: «Вперед! Бегом!» Опытный стратег, он старался никогда не упускать возможность нанести удар вражеской фаланге на бегу, зная, что атакующие таким образом получают некоторое преимущество.

     Противоборствующие стороны столкнулись. Раздались стук друг о друга копий, лязг их железных наконечников о бронзовые щиты, крики ярости, боли и резко выделившийся среди них вопль уже чьей-то предсмертной агонии.

     Между блестящими шлемами своих воинов Пифодор увидел лица врагов, в обрамлении блестящих нащечников, налобников шлемов с загнутыми вперед навершиями. Лица эти были испуганно-сосредоточенные, другие искаженные яростью, третьи задорно-злые. Далее за закованной в бронзу, ощетиневшейся копьями линией вражеских гоплитов, уже толпились, шумели, с пьяной воинственностью размахивая обнаженными мечами, десятки пришедших им на помощь однополчан.

     Прошло лишь две-три минуты с начала боя, как вдруг Пифодор увидел, что копейщиков его осталось совсем мало – только последний ряд из пяти. Из бойцов передних рядов уцелело лишь пятеро. Они прибились к последнему ряду копейщиков. Наш герой понял, что большинство его копейщиков уже пало, пало смертью храбрых и мужественных воинов. У них не было панцирей, не было достаточно сил из-за перенесенного длительного недоедания, но была большая решимость победить или умереть. И они не дрогнули, хотя сразу почувствовали значительное превосходство закованных в броню, очень сильных физически и умелых противников. Они не бежали, не попятились, даже не позволили себе отступить хотя бы на шаг, а быстро обессилев в напряженной ожесточенной борьбе, приняли в свою плоть наконечники вражеских копий. Но их смерть не была напрасной: все гоплиты получили ранения, иные – не одно. Они истекали кровью, быстро теряя силы. Это заметил Пифодор. Бывалый воин, опытный военачальник, он понял, что фаланга противника сломлена и обречена. И правда, один за другим гоплиты стали падать под добивающими ударами копий. Шеренга гоплитов быстро редела. В ее прорехах появлялись расхлябанные фигуры в туниках, хитонах, хламидах. В сравнении с рядом стоящими тяжеловооруженными воинами они выглядели совсем беззащитными. И действительно, пьяные стали еще более легкой добычей для копий, чем их трезвые, но изнуренные и раненые товарищи. Угрожающе размахивая мечами и изрыгая ругательства, они бросались вперед прямо на сарисы. Казалось, они сами нарочно кидались на них. Вот уже пал последний вражеский гоплит. Перед коринфянами осталась только одна необузданная, яростно бушующая пьяная толпа. Копья оказались для нее все равно что отрезвляющие струи холодный воды. Толпа начала подаваться назад, вернее ужиматься за счет того, что передние стали пятиться. Казалось, коринфянам удается теснить всю стихийно собравшуюся против них хмельную дружину. Воины Пифодора так и подумали. Они воодушевленно-воинственно зашумели. Кто-то зычным грозным голосом затянул пеан. Многие в строю коринфян подхватили песню. Они тоже пели грозно с особым подъемом, в котором чувствовалась фанатически-восторженная вера в несомненную помощь Ареса.