Возьми мое сердце

Глава 1. Камилла

— Вперед, Алмаз! — я подстегиваю коня, радуясь своей свободе. Ветер развевает мои волосы, глаза слезятся. Но нет ничего лучше этого чувства скорости и особого единения с природой.

Алмаз — мой верный конь, подаренный мне моей бабушкой на восемнадцатилетие. Спустя четыре года я уже не представляю, как можно жить без этих чудесных мгновений и верховой езды по просторам владений Азаровых.

Но сейчас Алмаз мчится далеко за пределами нашей территории. Мы с ним пересекаем границу и оказываемся возле особняка Громовых. Еще полгода назад здесь был слышен детский смех и устраивались праздники. Но после произошедшей трагедии, от которой до сих пор стынет сердце, над домом нависли тишина и мрак.

Заросший и неухоженный сад Громовых навевают особую тоску.

Погруженная в свои мысли, не замечаю, что Алмаз уже давно покорно стоит и ждет дальнейшей команды.

Но я спрыгиваю с коня и, не боясь, что он куда-нибудь убежит, подхожу к дому. Окна плотно занавешены. Кроме одного.

Замираю на месте. В доме кто-то есть.

Конкретно в этом окне не было жизни и света около пяти лет. Я до сих пор вспоминаю тот день с горечью и болью. Мне хотелось кричать и плакать, но все, что я могла — молча смотреть. Остальное мне, Камилле Азаровой, запрещено. Иначе бы отец с позором выгнал меня, или сделал еще что похуже.

Я прятала свои чувства тогда, запрещая себе даже мечтать о большем. Не только из-за отца.

За окном второго этажа особняка комната единственного человека, которого я мечтаю увидеть больше всего на свете. Но разве это возможно?

Кирилл Громов навсегда покинул Москву и Россию.

Может, кто-то из его поверенных лиц здесь?

Вспоминаю, что по закону через полгода после смерти владельца имущества, оно переходит прямым наследникам. Но Кирилл уж точно не вернется.

— Кто здесь?

Резкий мужской голос заставляет меня замереть на месте от страха.

Алмаз поднимает голову и ржет, а затем трясет ушами. Но не убегает. Не боится. Обычно он сразу чувствует угрозу.

А вот мне страшно до одури.

— Простите, я остановила коня во время прогулки верхом. Хотела пройтись немного, — я медленно оборачиваюсь к тому, кто меня окликнул.

— Мышь? Камыш?

Моргаю часто-часто, чтобы сфокусироваться на картинке. Это не может быть правдой?

Так меня называл только один человек.

И не может быть, чтобы этот суровый мужчина в мрачной черной одежде был тем самым Кириллом Громовым, весельчаком и местным разгильдяем. Он был избалованным мажором, поющим в рок-группе ради развлечения. Пьянки, гонки, вечеринки — он был весь в этом.

Но сейчас мужчина передо мной совсем другой.

Тяжелый взгляд серых глаз исподлобья. Черная щетина на его чуть жестком, но красивом лице. Темные волосы взмокшие и взъерошенные. Несмотря на теплую погоду, он в кожаной куртке и перчатках. Лишь заметив мотоциклетный шлем в его руке, я понимаю что это экипировка для мотоцикла.

— Кирпич? — я придумала ему это прозвище, чтобы отомстить. Я дико обижалась на Ка-Мышь — производное от моего имени. Потому что недалеко от истины. Я в семье Азаровых ненамного ярче, чем маленькая серая бесправная мышь.

— Как будто в машине времени только что прокатился, — мужчина смеется.

Мужчина. Зрелый. И явно очень опасный. Его смех не кажется веселым. Скорее, напряженным и обещающим проблемы мышкам вроде меня.

— Кирилл? Это ты? — боюсь, что обманываю себя. Это не может быть правдой. Не может…

— Я сам в шоке, — его смех застывает, но улыбка блуждает на лице. Теплая, как будто предназначена лишь одной мне.

Не могу удержаться! Срываюсь с места и со всей силы падаю в его объятия.

— Я так скучала, Кирилл! Как же я скучала! — не могу остановить слезы радости и счастья от встречи с ним.

— Я тоже скучал, Мышь. Ты первый и единственный человечек, кто так тепло встречает меня, — он обнимает меня в ответ, целомудренно, по-братски, как это было и раньше. А я украдкой вдыхаю его терпкий запах. Молнией прошибает от его близости. С годами Кирилл стал грубее и жестче и… еще опаснее. Дикий, необузданный, совсем неуправляемый. Сам себе на уме. Всегда был и по-прежнему остается таким же.

— Мне очень жаль, что ты вернулся так поздно… Мне очень жаль, Кир.

— Не плачь, Мышка, — он осторожно гладит меня по волосам и, держа за плечи, отодвигает от себя. — Я уже отгоревал свое. Хотя и болит до сих пор.

Киваю. Конечно, я понимаю. Вытираю ладонями слезы.

— А ты по-прежнему такая же мелкая плакса.

— А ты все такой же вонючка.

— Никакого уважения к старшим. Вечно путаешься под ногами. Хотя, вынужден признать, ты слегка изменилась.

— Мне завтра двадцать два. А ты все никак не повзрослеешь, — шутливо ворчу.

— Ну, да, в свои двадцать девять до сих пор штанишки на подтяжках ношу, — отмахивается он и, напустив на себя безразличный вид, идет к дому.