Возращение в Montein Legends или дело номер один

глава первая

Действие первое

За окном стремительно проносились пейзажи, и мои мысли мчались с той же неумолимой скоростью. Зачем я еду туда? Почему именно сейчас? И почему не могу вырвать из памяти ту, что сводила меня с ума с самого детства?

Я даже не помнил, как она выглядит теперь. Я сбежал от неё в семнадцать, когда мир казался чёрно-белым, а я верил, что способен покорить всё — даже её, даже себя.

Усмехнувшись, я отбросил эти мысли. Был ли у меня выбор остаться в столице? После последнего расследования я стал посмешищем. Косые взгляды, приглушенные смешки за спиной от тех, что когда-то вытягивались передо мной по струнке. От других — беспокойство и вшивое, липкое недоверие. Все решили, что я спятил, когда в горячечном бреду, истекая кровью на мостовой, твердил, что на меня напал не человек — чудовище, оборотень. С красными, как раскаленные угли, глазами и когтями, которые вспороли мне бок, как свинье на бойне.

Никто не поверил. Даже я сам.

Потому что, когда нашли труп убитого мной преступника, это был не монстр — просто здоровый детина из трущоб, в засаленной, смердящей одежде и запёкшейся крови. Его оружие — тяжелые мясные крюки, на которые обычно вешают туши. Он был каннибалом, сошедшим с ума от плоти своих жертв. Рациональное объяснение. Удобное, чистое, человеческое.

Моя погоня за ним казалась бесконечным кошмаром. Он упивался не просто убийством, а ритуалом пожирания. Но хуже всего был выбор жертв. Ими становились дети. Да, сначала это были молодые люди, от шестнадцати до двадцати пяти, но с каждым разом их возраст уменьшался, а муки лишь множились. Двухлетняя кроха, Эмили, стала последней. Её изувеченное тельце мы нашли в подвале заброшенного дома: хрупкие конечности вывернуты и сломаны, живот опустошён, череп проломлен. Пушистые жёлтые волосы девочки, словно птенец, пропитались кровью и глиной. Он был зверем, человеком без тени души. Ночь, когда дело было официально закрыто, а я метался в больничной палате, стала для меня вечностью. Слова, что я в горячке кричал врачам и медсестрам о когтях и красных глазах, стали моим профессиональным крахом.

После выписки я сразу направился в участок, даже не зайдя домой смыть едкий запах карболки и отчаяния, въевшийся в кожу. Войдя в знакомые двери, я ощутил себя прокаженным. Взгляды коллег скользили мимо, упирались в бумаги, в стены — куда угодно, только не в меня. В воздухе висела тишина, густая от неловкости и скрытого страха. Ассистент суперинтенданта подошёл ко мне слишком поспешно, будто хотел поскорее отделаться от меня.

— Мистер Барден ждёт вас. Советую поторопиться.

— Вас понял.

Я не ждал ничего хорошего. В худшем случае — разжалование и перевод в самую глухомань Сомнбурга, под надзор какого-нибудь выжившего из ума сержанта. Не глядя ни на кого, я прошёл в его кабинет.

Помпезный кабинет суперинтенданта Бардена был выстроен как крепость его авторитета. Стены, обитые темным дубом, давили солидностью. За массивным письменным столом, похожим на остров власти, он казался монументом. На столе — безупречный порядок: чернильный прибор из полированного олова, стопка докладов с ровными краями, колокольчик для вызова прислуги. За его спиной, в застеклённом шкафу, стояли тома законов и уголовных кодексов — не для чтения, а для устрашения. Самым же унизительным были два низких, жёстких стула перед столом, заставлявшие любого просителя смотреть на хозяина кабинета снизу вверх.

— Держи, мой мальчик, — Тайвин протянул мне стопку бренди. Мы были давно знакомы. Он лично вытащил меня из академии, взял под крыло. Его лицо, обычно твёрдое, как гранит, сейчас выражало усталую озабоченность. — Садись.

А дальше была долгая, отточенная речь. О верной службе, о переутомлении, о том, что с самого поступления я ни разу не брал отпуск. «Это дело тебя пошатнуло, сынок. Нервы не железные. Тебе нужен отдых. Долгий отдых». Его слова были обёрнуты в шёлк сожаления, но внутри несли стальной стержень приговора. Итогом этой тирады стал не перевод, а бессрочный отпуск. Элегантная профессиональная смерть. Без лишних слов, поставив недопитый бренди на стол с тихим стуком, я встал и ушёл. Дверь закрылась за мной с мягким, окончательным щелчком.

Вернувшись в свой дом — тихий, холодный, наполненный призраками былой цели, — я поддался гневу. Задыхаясь, я принялся тренироваться, изводя тело до изнеможения, пытаясь сбросить чёрную смоль, заполнившую всё внутри. Напряжение было таким, что швы на ране разошлись, и тёмное пятно проступило на рубашке. Пришлось, скрипя зубами, самому зашивать себе кожу перед зеркалом, под хлёсткий запах спирта и собственного пота.

Без работы мне нечего было делать. Я лишь пил и тратил наследство, доставшееся от деда. Даже по меркам столицы я был богат. И абсолютно пуст. Дни сливались в одно мутное пятно, где единственным событием был стук колеса экипажа за окном, увозящего кого-то по делам, в чью-то жизнь.

А потом пришла телеграмма. От моего старого наставника. Она была короткой, он всегда был лаконичен до боли:

«Аннабет-Ли мертва. Возвращайся. Стронг.»

Моя Бетти. Девочка с рыжими косами и смехом, от которого щемило под ложечкой. Единственный лучик в моём затхлом детстве.

И мне ничего не оставалось, кроме как убедить себя — или хотя бы попытаться, — что я должен узнать, как она погибла. Её смерть подбросила в мой очаг тлеющих углей чужого горя, подарив подобие цели, которую у меня отняли.

И вот я здесь. В купе экспресса, несущегося к прошлому, которое я давно похоронил, ведь моё будущее похоронило меня первым