Возвращение домой

Глава 3

Деревушка Овражное притулилась на самом краю королевства, у зловещих Черных трясин. Всего несколько недель назад здесь тихо угасла старуха Марта, бывшая целительница, унеся в могилу тайну, за которой уже тянулись нити из столицы. Теперь здесь, вдали от столичных дорог, жила одна юная Элинор — рыжеволосая, зеленоглазая, со взглядом, в котором смешались насмешка и вызов. Её не любили. Боялись. И на то были причины.

Она не была злой. Скорее — неудобной. Острой, как заноза. В её глазах цвета лесного омута, унаследованных от матери, слишком часто вспыхивал насмешливый огонек, а в рыжих, как осенняя листва, волосах будто и вправду горел лисий дух. Она видела мир слишком ясно — а правда, как известно, режет без пощады.

— Твои слова — как нож без рукояти, Лисенок, — сокрушалась покойная Марта. — Режешь всех, да и сама об руки поранишься.

Элинор лишь отмахивалась. Марта научила её главному: слушать тишину. Отличать шёпот дождевой воды в жилках мха от предсмертного хрипа срубленного дерева. Чувствовать, как корень, упрямый и тёмный, медленно раскалывает камень. Узел-оберег, «память земли против злой доли», она плела почти не глядя. Но людей она тоже научилась видеть — кожей чувствовать фальшь, слышать скрип лжи в голосе. И против этого умения у деревенских не было защитных трав.

После смерти Марты, своей названной матери, острота слов стала её щитом. А главных тайн теперь было две. Первая — простая медная печатка на потертом шнурке под рубахой, которую она носила с детства и никогда не снимала. Вторая — железная шкатулка, закопанная под порогом, ключ от которой у Марты никогда не было.

— Печатка — это твоё имя, написанное металлом, — говорила Марта. — А шкатулка — твоя история и доказательство. Носи первую, но не свети. Храни вторую, но не открывай, пока не найдёшь тех, кто назовёт тебя по имени. Ты не Эллой из Овражного. Ты — больше.

Однажды утром Элинор взвалила на плечо полупустой мешок с рожью. Нести его на мельницу, что стояла у въезда в деревню, означало пройти через весь посёлок, под перекрёстным огнём взглядов и шёпотов. Она вздохнула и пошла, стараясь ступать мягко, растворяясь в утренних тенях.

Мельница — огромная, потрёпанная ветрами постройка — еле держалась, но жернова её вертелись исправно. Старый мельник, дядька Легдон, копошился у каменных кругов. Он был одним из немногих, кто относился к Элинор без страха, с молчаливым уважением — года три назад она вытянула его из горячки, от которой уже отпевали.

— Э, Элли, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. — Муки?

— Муки, дядька Легдон. Да скрипи поменьше — а то, говорят, от твоего скрипа у коров молоко пропадает.

Старик фыркнул, что-то пробормотал про глупых баб, но уголки его глаз сморщились. Он взял мешок.

Именно в этот момент в дверном проёме возникла массивная фигура его сына, Горста. Он только что, видимо, вылил на голову ведро воды — мокрые волосы липли ко лбу, капли падали на засаленную рубаху.

— А, наша знахарка пожаловала, — протянул он, ухмыляясь. — Небось, опять корешков набрала, чтобы баб пугать?

Элинор, спиной чувствуя его тяжёлый взгляд, не обернулась.

— Корешки, Горст, умных людей лечат, а глупых — так и вовсе не трогают. Им и так хорошо.

На мельнице стало тихо. Старик Легдон замер. Горст покраснел.

— Это что, на мою голову? — он сделал шаг вперёд.

Элинор наконец повернулась. Она обвела его взглядом — от грязных сапог, заляпанных чем-то бурым, до мокрых, спутанных волос.

— На голову? Нет. На голову тебе, Горст, разве что отвар из овса — для густоты. А я про другое. Слышал ведь: «В тихой воде черти водятся»? Так вот, в твоей башке — не вода, а настоящее болото. И там не черти — там пустота гудит, как в этой мельнице, когда зерна нет.

Раздался сдавленный кашель старика Легдона. Горст побагровел. Его кулаки сжались.

— Ведьма! — выдохнул он с ненавистью.

— Дурак, — ответила Элинор спокойно. — Ведьмы от сглаза лечат. А тебе бы полынь попить. От жадности, что аж глаза на мой мешок пялишь, и от глупости, что растёшь, как гриб на навозе, а ума не прибавляешь. Не поможет, но хоть горько.

Она взяла у старика уже наполненный мешок муки, кивнула ему и вышла, оставив Горста давиться яростью.