Возвращение к полету

Глава 30. Побег

Кай действовал не из страха. Рефлекс.

Он отбил руку первого, скользнул под локоть второго, ударил в основание шеи, коротко, точно. Временное оглушение — не вред, но выключение. Оба пошатнулись. Одновременно с этим он коснулся внутренней панели на стене: код тревоги 2–1–0 — ещё со времён первых учений. Формально отменён, но остался в системе как резерв для учебных тревог.

Активирует локальную блокировку вентиляции и имитирует сбой питания — неопасно, но достаточно, чтобы дежурные переключились на ручной режим. Старый, неиспользуемый, но ещё живой протокол.

Ложная сигнализация технической аварии. Свет мигнул. Воздух стал гуще — система снизила вентиляцию на этом участке. И в эти три секунды он уже бежал.

Поворот. Шлюз. Резервный проход между блоками B и C.

Он не думал, просто шёл по маршруту, который заранее определил для себя несколько дней назад. Когда понял, что, вероятно, придётся уходить, он изучил схемы и выбрал оптимальный путь.

Сзади звук активации внутреннего слежения. Камеры. Дроны. Личный доступ Кая ещё действовал. Пока.

Он вбежал в узкий проход, проскочил автоматический барьер до того, как тот успел перекрыться. На панели уже мигающее предупреждение: «Допуск приостановлен».

Было всё: испарина на лбу, резь в дыхании, тонкая полоска крови на руке. Где-то задел выступ.

Он бежал, и мысль об обрыве связей шла следом за каждым шагом. Пока панели мигали «доступ приостановлен», он одним движением срывал с себя всё, что могло ещё служить маяком. Снял коммуникатор, вытащил батарею и потер её в ладони, чтобы остудить контакт. Сбросил браслет со встроенным трекером, развернул его и затолкал в щель между панелями, потом оторвал крышку и бросил плату в ближайший лоток технического мусоропровода. Планшет положил в свёрнутую куртку и, когда мимо пронесся обслуживающий контейнер, сперва осторожно толкнул его в сторону, затем, когда контейнер откатился, бросил в открытую верхнюю камеру.

Один гаджет он хранил до последнего, потому что знал его повадки. Это был резервный маячок, который мог в критический момент послать короткий сигнал для приёма от доверенного лица. Но теперь он давал больше вреда, чем пользы. Когда в коридоре мелькнул автоматический транспортер, он сделал резкий выпад и швырнул устройство в проезжающий кузов. Устройство упало, покатилось и исчезло за заграждением. Пусть побегают за ним, пока не сообразят, что это уловка. Пока их внимание сосредоточено на мигающем корпусе, у него будет шанс вырваться дальше.

Он сжимал в руке только то, что нельзя было отследить через сеть: небольшой набор отмычек, плёнку с координатами и сумку с вещами. Всё остальное пошло на убыль или стало весомой приманкой. Каждый отброшенный гаджет уменьшал шансы, что алгоритмы сумеют поймать его по цифровому следу. Пусть теперь система решает, куда бежать. Он уже шёл по-старому, нецифровому маршруту.

Он знал, что система уже закрыла за ним след. Что орановские люди прочешут каждый метр. Но он тоже знал, что есть старый выход, нецифровой, спроектированный ещё до полной интеграции: аварийный канал наружу, встроенный в дренажный узел под архивным уровнем. Эти каналы проектировались ещё до полной цифровизации и не были интегрированы в основную систему мониторинга.

Именно потому о них забыли. И именно потому Кай помнил. Профессиональное. Его учили искать и находить слабости в системе. Учили находить, чтобы устранять. В этот раз этот навык пригодился ему для другой цели. Он понимал, куда нужно дойти.

Если дойдёт — выйдет. Если не дойдёт — система получит только тело.

Дренажный узел был ближе, чем он помнил. Но идти к нему оказалось дальше, чем когда-либо.

Технический коридор сужался — сплошной бетон, слабо пульсирующие сигнальные ленты, капли влаги с потолка. Здесь не было ни камер, ни шума. Только собственное дыхание.

Пульс гудел в ушах. Рана на руке не опасная, но кровила, оставляя пятна на сером пластике.

Он знал: это не побег из Центра. Это побег от всего, чем он был.

Сзади тишина. Но именно она и пугала. Если бы гнались, то было бы проще. А сейчас — время просто отмеряли, прежде чем замкнуть кольцо.

Он остановился у металлической плиты. Квадрат с ручкой, которую уже не должны были использовать. Наклонился, дёрнул — не с первого раза. Второй — с резким усилием. Металл отозвался скрипом, как будто тоже знал, что его открывают не зря.

Тонкий, низкий лаз. Внутри влажно, темно, почти не дышится.

Он влез, как в плотную шкуру. Протиснулся. Дёрнул за собой крышку.

Тишина.

Ползти пришлось вслепую. Локтями, боком. Удары в ребра. Один раз застрял — слишком узко. Повернуть голову было невозможно. Только вперёд.

И мысль шла рядом: если сейчас найдут, то назад уже не выберусь.

Впереди свет. Слабый, ровный. Люк. Старый, с ржавыми болтами.

Он толкнул. Не поддаётся. Толкнул ещё. Скрип. Тишина. Потом воздух.

Свежий.

Он выбрался наружу, как будто изгнан из организма, которому больше не принадлежал.

На улице вечер. Обычный. Люди шли по дорожкам, смеялись, разговаривали. Город жил.

А Кай стоял под стеной в тенях, в грязи, с поцарапанными и дрожащими руками. И всё, что он чувствовал, — живой пульс под ладонью.

Он выбрался. Но теперь он никто.

Он шёл медленно. Не потому, что устал, а потому что боялся поверить, что добрался. Каждое здание в этом районе казалось одинаковым. Каждое окно — наблюдающим.

Он остановился в теневом проёме между двумя жилыми секциями. Опёрся ладонью о холодную плиту. Сделал вдох — глубже, чем следовало. Почувствовал, как что-то кольнуло в боку. Наверное, ударился в тоннеле. Но боль — только сигнал. Не угроза.

В голове творился калейдоскоп мыслей:

«Кай, что ты делаешь?»

Мысль пришла не как сомнение. Как голос. Как будто его отец спросил бы это. Или он сам — из того времени, когда всё было ещё правильно.

Он не ответил.

«Ты мог остаться. Просто сказать, что не знал. Что не понял. Система бы объяснила. Простила. Стерла след и всё бы вернулось.»