Возвращение к полету

Глава 100. Отчаянная попытка

Охраны было двое. Они не охраняли в первую очередь пленников. Они охраняли Алерию. Их внимание было направлено на неё, на ритуал, на все те протоколы, которые требовали уважения к должности. Это давало слабость. В узком коридоре защита разгружалась на формальности.

Он думал о том, как объяснить своё действие потом. Эмоция, истерика, усталость от крови и бессмысленных потерь. Он сам видел, как много людей погибло. Он мог сделать вид, что сорвался от горечи и усталости. Он мог показать себя человеком, который не выдержал, сделал шаг в отчаянии, чтобы положить конец бойне. Люди поймут. Многие даже поддержат. Это было его оправдание.

На манжетах Кая были наручники. Они были на Кае весь вечер, с момента, как их привели из камеры, и казались частью ритуала охраны. Эти металлические браслеты не были декоративными — снять их было непросто и точно не удавалось бы быстро при случайном рывке. Для человека в наручниках возможности сопротивления всегда урезаны.

В этом он видел шанс. Удар сзади, удушающий захват — и у Кая почти не останется пространства для ответной реакции. Два охранника, идущие спереди, были заняты протоколом: держать дистанцию, следить за Алерией, не совершать резких движений, пока шефиня в поле зрения. Им потребуется доля секунды на то, чтобы понять, что происходит, и ещё несколько больше на реакцию. Алерия шла близко, но её положение, её статус, и церемония, которую она соблюдала, сделают немедленное вмешательство маловероятным.

Всё сводилось к единственному выводу: другого момента, возможно, не будет. Можно обосновывать тысячу «если», но рассудок требовал простоты. Действовать быстро, обойти процедуры и закрыть вопрос прежде, чем кто-то успеет среагировать. Именно это решение он теперь вынашивал, холодное и расчётливое, без места для сомнений.

План родился без романтики. Он был прост и хладнокровен. Сделать так, чтобы мир вернулся к прежней логике, где решения принимаются не под давлением эфира и массового истерия. Убить сейчас, пока можно. Убить тихо, убедительно, так, чтобы в следующий момент уже была версия: он сорвался, не выдержал.

Он ускорил шаг. Металл перил под пальцами был холоден. Сердце билось ровно. Внутри всё было сосредоточено на одном: действовать быстро и без лишних слов. В голове мелькало то, что он всегда пытался скрыть. Это выбор между долгом и человечностью. Он считал, что выбирает долг. И в этом был его страх и его оправдание.

Коридор был как литая трубка. Свет от потолочных ламп скользил по полированному металлу и отбрасывал длинные тени. Шаги звучали громче, чем обычно; они ударялись о стены и возвращались эхом, как предупреждение. Охранники шли чуть позади, у дверей зала слышался негромкий звон ключей, и всё вокруг держалось в напряжённом молчании, словно воздух сам готовился к тому, что вот-вот нарушит привычный порядок.

Оран шёл спокойно, лицо его не выражало ничего, кроме собранности. Он был вплотную к Каю, но казалось, что между ними — пропасть. Внезапно он сделал шаг в сторону и без предупреждения бросился вперёд. Рука сомкнулась на шее, пальцы влились в грудь. Захват был быстрым и точным; в коридоре едва успел разнёсся приглушённый хлопок. Ничего театрального, никакой подготовки. Только рука, железо манжет и ледяная решимость.

Кай вздрогнул от удара, воздух из груди вырвался хрипом. Наручники сковывали запястья, ограничивали амплитуду. Удушающий прием служил мгновенной блокадой: губы, язык, сознание — всё сжималось в одной точке. Оран выкрикнул слова, полные обвинений, чтобы придать поступку налёт праведного гнева. Звук его голоса врезался в стены.

— Ты просто тянешь время! — выкрикнул он, давя, чувствуя, как мышцы сводит от ярости. — Пока вы устраиваете этот фарс с Сферой, там гибнут люди! Настоящие, живые люди!

Лина рванулась, но наручники и охранник удержал её. Она прорвалась к дерущимся на долю шага, губы разорвались в крике, который отреагировал на воздухе, как удар. Охранник, стоявший рядом, судорожно шагнул вперед, но тут же остановился. Он видел, как Кай захрипел, пытаясь вырваться, но руки Орана сжимались всё крепче. Протокол требовал ждать приказа, а приказа не было. Никто не осмеливался действовать, пока Алерия молчала.

Оран был не просто чиновником. Он был почти равен Совету, один из тех, кому подчинялись целые сектора. Любое вмешательство против него без прямого указания могло обернуться обвинением в измене. А Алерия не подала ни знака.

Её лицо оставалось спокойным. Глаза холодные, безучастные. Казалось, она наблюдает за чем-то неизбежным, за процессом, который должен завершиться сам. И это молчание было для всех вокруг приказом — не вмешиваться.

Алерия стояла неподвижно. Её лицо было бледно, взгляд холоден. Она не закрыла рта, не выдала команды. Её спокойствие работало против Кая больше, чем любые цепи. Отсутствие действия означало, что сейчас решается не банальная дисциплина.

Кай ощутил, как сознание помутнело. Рука, что сдавливала горло, давила с неизменной силой. В висках застучало. Но внутри что-то не согласилось просто отдаться болезни. Он вспомнил дыхательные упражнения, которые учили в школе подготовки правопорядка. Он чувствовал, как узкий поток воздуха стал маршрутом для мысли, и мысль превратилась в действие. Кай подался вперед, позволив захвату изменить точку опоры, потом резко выгнул тело вниз и в сторону. Это был кувырок, но не чисто акробатический. Это был бросок веса, направленный на то, чтобы сорвать хватку с шеи.

Оран не ожидал такого. Его рука на мгновение ослабла, хватка проскользнула. Кай сделал рывок, и в ту же секунду энергия изменила вектор. Он скользнул под руку Орана, используя неполную свободу запястий. Охранник, стоявший рядом, запоздало бросился, чтобы схватить руку атакующего, но промедлил на долю секунды. Эта доля стала решающей.

Схватка перешла в тесную борьбу. Оран пытался вернуть контроль, наносил удары, выталкивая корпус вперед. Он был силен. Его движения длинные, тяжёлые. Кай отвечал короче и быстрее. Запястья стягивали манжеты, но мышцы плеч и кор сохраняли импульс. Они горели под кожей, тряслись. Оран в ответ выкрикивал обвинения, каждый звук — как попытка придать событию смысл и оправдание.