Возвращение Принца-полукровки

Глава 1. Снова в кабинете директора (1)

Единственное благо – неоплатный долг.

Гилберт Кийт Честертон

Этот человек, появившийся из ниоткуда, быстрым движением сорвал с себя мантию и огляделся. Стоя в этой просторной круглой комнате со множеством окон, где все для него начиналось, он с удивлением обнаружил, что почти все здесь осталось по-прежнему. Ему на миг показалось, что он только вчера в последний раз поднялся с директорского кресла и покинул этот кабинет, а теперь вернулся в такую привычную и родную ему обстановку. Цепкий взгляд черных глаз скользил по разнообразным столикам с кручеными ножками, на которых размещались хрупкие серебряные приборы; какие-то из этих приборов постоянно трещали и звякали, какие-то пыхтели и выпускали струйки дыма. На одной из многочисленных полок, заполняющих директорский кабинет, среди бесчисленных магических фолиантов и рукописей стоял Омут памяти, где серебрились чьи-то воспоминания. На стенах мирно дремали в своих портретах прежние директора и директрисы Хогвартса[1]. Его собственного портрета здесь все еще не было. Хотя, вероятно, попытки поместить полотно в золоченой раме, на котором красовалось изображение самого молодого директора Школы чародейства и волшебства Хогвартс неоднократно предпринимались, магия кабинета, конечно, проявляла непревзойденное упорство в своем нежелании принимать в ряды почивших живого[2]. Но, видимо, никому бы и в голову не пришло такое простое объяснение – ведь все обитатели замка по-прежнему считают его умершим.

Портретная галерея успела пополниться с тех пор, как он был здесь в последний раз: за внушительной рамой появившегося здесь нового полотна тихонько посапывала не так давно почившая после долгой и преданной службы школе профессор Минерва МакГонагалл[3].

Люди на портретах не могли видеть его – даже теперь, когда он сбросил мантию-невидимку, сделанную им собственноручно. У него было достаточно времени для того, чтобы в совершенстве овладеть умением становиться невидимым без мантии и множеством других навыков, демонстрирующих вершины волшебного мастерства. Хотя его и в прежнюю пору ни в коем случае нельзя было упрекнуть в отсутствии этих весьма полезных магических знаний – напротив – до тех сокровищ магии, что были ведомы ему, вероятно, не докопался бы даже самый могущественный чародей.

Впрочем, обитатель одного из висевших в кабинете портретов мгновенно насторожился. Старый колдун с длинной седой бородой с любопытством оглядывал нового гостя директорского кабинета сквозь очки-половинки. Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, один из величайших волшебников своего времени, чье имя в магическом мире стало символом высшего Добра и Справедливости (хотя на деле Дамблдор отнюдь не был лишен таких качеств, как хитрость, умение плести интриги и манипулировать людьми – но все это было исключительно во имя благих целей), несомненно, и после своей смерти умел видеть человека насквозь – даже минуя чары наимощнейшего Дезиллюминационного заклинания.

Голубые и черные глаза впились друг в друга жадным взглядом.

– Северус? – тихо, но внятно произнес голос с портрета.

– Да, – ответил спокойный низкий голос. – Я вернулся, Дамблдор.

Обитатель портрета немного помолчал, продолжая внимательно разглядывать своего собеседника, а затем все тем же ровным тоном с философским видом проговорил:

– Что ж. Этого следовало ожидать. Вопрос лишь в том, как… – он не договорил. Голос его внезапно дрогнул; из-под очков-половинок хлынули слезы и полились на серебристо-седую бороду.

– Мне потребовался двадцать один год на то, чтобы восстановить свои силы. Больше, чем Темному Лорду, который в свое время успешно справился с той же задачей всего за четырнадцать с половиной лет, – твердо произнес новоприбывший – чародей средних (по магическим меркам) лет по имени Северус Снейп.

– Неужели… неужели вы сделали себе крестраж[4], Северус? – спросил Дамблдор, продолжая сверлить своего собеседника испытывающим взглядом. – А затем использовали силы древнейшей магии – жуткие темные силы для восстановления, подобно Волдеморту? Значит… Ваша душа раскололась… Все-таки раскололась после моего убийства?!

– Нет, – тихо ответил Снейп. – Полагаю, моя душа уцелела. Ведь я убил вас потому, что вы сами просили меня об этом. Чтобы избавить вас от предсмертных мучений и унижения, как вы в этом меня убедили. Вы же помните, чего мне стоило решиться на это… на то, чтобы исполнить вашу просьбу… Хотя я и знал… знал, как никто другой… что вы были обречены, понимал, каковы ваши страдания, а когда вы оказались там, на Астрономической башне, видел, что вам оставались считанные минуты. И кроме того, я догадывался о том, почему вы выбрали для этой цели именно меня. Ведь я был единственным из преданных вам людей, кто, как вы верно просчитали наперед, оказался способным переступить через самого себя и сделать это для вас. А также – ради спасения души сына Малфоев и, конечно, ради того, чтобы я получил возможность продолжить начатое вами дело. Дело всей вашей – а следовательно – и моей жизни, господин директор. Собственно, я никогда не согласился бы на эту вашу немыслимую затею, будь у меня хоть малейший выбор. Но вы сделали все от вас зависящее, чтобы лишить меня даже этой счастливой привилегии.

Черные глаза вновь вскинулись к портрету Альбуса Дамблдора, полыхнув немыслимой болью и выражая скрытый упрек:

– Что же касается крестражей, то, насколько мне известно, для их создания нужно предварительно выполнить некий темный ритуал, а затем уже совершить убийство. Иными словами, все эти действия должны быть вполне осознанными и практически во всех ситуациях – тщательно спланированными, а само убийство – целенаправленным и хладнокровным. Разве так обстояло дело в нашем с вами случае? – Снейп продолжал пронизывать портретное изображение испытывающим, исполненным потаенной боли взглядом. – Да и вообще… мне бы и в голову не пришло прибегать к столь темной и опасной области магии. Я думал, что вы знаете меня, Дамблдор, но, видимо, ошибался, раз вы могли вообразить хоть на миг, что я оказался способен на такое. Кстати, вы так и не сказали мне, что Темный Лорд использовал крестражи. Но я и сам догадывался об этом.