Возвращение сквозь пламя.

Глава 1

Сначала всегда приходит звук. Сухой, дробный треск, будто кто-то невидимый ломает тысячи карандашей прямо у меня над ухом. Затем — вкус. Едкая, серая горечь оседает на языке, превращая каждый вдох в попытку проглотить раскаленный свинец.

Я бегу. Мои ноги — босые, быстрые, чувствующие каждую щепку на полу. Вокруг ревет оранжевое чудовище. Оно слизывает обои со стен, превращая привычный уют в дымящееся крошево.

— Тая! — этот крик не слышен ушами, он вибрирует под ребрами. — Тая, назад!

Надо сделать всего шаг. Один чертов шаг к двери, за которой кто-то плачет. Но потолок над головой стонет. Огромная деревянная балка, охваченная огнем, медленно, почти грациозно, отделяется от перекрытий. Она плывет в раскаленном мареве, целясь мне прямо в макушку.

Миг — и мир затапливает абсолютный, нестерпимый жар.

Я проснулась.

Сердце колотилось о грудную клетку так сильно, что, казалось, кость вот-вот треснет. Я резко села в кровати, хватая ртом воздух. Воздух в спальне был прохладным, стерильным, с тонкой ноткой дорогого антисептика и лаванды. Никакой гари.

Я прижала ладони к лицу. Кожа была влажной от пота.

— Тише, Ева. Это просто сон. Просто химия, — прошептала я, пытаясь унять дрожь.

Спальня в нашем особняке на Каменном острове была воплощением безупречного, холодного вкуса. Стены цвета «шампань», тяжелые шторы, не пропускающие ни одного лишнего луча петербургского солнца. На прикроватной тумбе из карельской березы — стакан воды и серебряный поднос с таблетками. Все на своих местах. Идеально. Покойно.

Тогда почему мне казалось, что я заперта в склепе?

Дверь бесшумно приоткрылась. В проеме появился Павел. Он уже был полностью одет: темно-синий костюм, белоснежная рубашка. Мой муж всегда выглядел так, будто только что сошел со страницы каталога. Даже в семь утра его лицо было гладким, а взгляд — цепким.

— Опять? — спросил он, проходя в комнату.

Он не спрашивал, он констатировал. Павел сел на край кровати. Его рука, прохладная и сухая, легла мне на лоб.

— Ты вся горишь, дорогая. Опять этот кошмар?

Я кивнула. Горло все еще саднило от фантомного дыма.

— Паш, во сне меня называли Таей...

Павел на мгновение замер. Его пальцы чуть сильнее сжали мое плечо — всего на долю секунды. Затем он улыбнулся. Это была его фирменная улыбка: сочувствующая и непроницаемая.

— Ева, мы обсуждали это с доктором Гороховым. Твой мозг пытается заполнить пустоту после травмы. Пятнадцать лет назад, когда я нашел тебя на месте той аварии, у тебя не было ничего. Ни документов, ни памяти. Тая — это просто звук. Возможно, отголосок какого-то фильма, который ты видела в больнице.

Он протянул мне стакан воды и маленькую белую таблетку.

— Выпей. Это поможет снять тревожность. Сегодня важный день, открытие нового корпуса моей клиники. Ты должна быть в форме. Моя прекрасная жена, лицо «Центра Куприянова».

Я послушно проглотила лекарство. Павел поцеловал меня в висок. Его губы были холодными.

— Иди в душ. Я жду тебя внизу через сорок минут. Завтрак подан.

Когда он вышел, я еще долго сидела, глядя на закрытую дверь. Ева. Это имя должно было быть мне родным, но оно казалось платьем с чужого плеча: красивым, но неудобным в пройме.

Я поднялась и побрела в ванную. Огромное зеркало в золоченой раме встретило меня моим собственным отражением. Женщина тридцати восьми лет. Ухоженная, с безупречной кожей — результат десятков процедур, которые проводили в клинике мужа. Гладкий лоб, правильные губы.

Я коснулась своих щек. Иногда мне казалось, что если я нажму чуть сильнее, маска треснет и под ней обнаружится кто-то другой. Кто-то, кто помнит вкус деревенского молока и запах прелого сена. Откуда в моей голове эти образы? Павел говорил, что до нашей встречи я жила в нищете и «грязи», от которой он меня спас.

Завтрак проходил в столовой в полном молчании. Павел просматривал что-то в планшете.

— Сегодня задержишься? — спросила я, помешивая ложечкой кофе.

— Да, сложная операция. Не жди меня к ужину, Ева. Ложись пораньше.

После его отъезда дом наполнился гулкой тишиной. Я собиралась подняться в гардеробную, когда заметила пиджак Павла, брошенный на спинку кресла в прихожей. Видимо, он решил сменить его в последний момент на более официальный.

Я подошла, чтобы унести вещь в чистку. Это был машинальный жест заботливой жены. Но, подхватив дорогой кашемир, я почувствовала, как из внутреннего кармана что-то выпало.

На светлый мрамор пола плавно опустился узкий прямоугольник бумаги.

Я наклонилась и подняла его. Чек из ресторана «Ле Моне». Вчерашняя дата. Время — 23:15.

Вчера Павел позвонил мне и сказал, что зашивается в операционной. Сказал, что у пациента открылось кровотечение и он не сможет вырваться даже на десять минут. Я тогда пожелала ему сил и заснула в пустой постели.

Мои глаза бегали по строчкам. «Тартар из тунца — 2 порции. Шампанское Krug — 1 бутылка. Десерт "Павлова" — 1 порция».

Холод, начавшийся где-то в кончиках пальцев, медленно пополз к сердцу. Павел не пьет шампанское — у него аллергия на сульфиты, он всегда берет только минеральную воду или крепкий виски в исключительных случаях. И он никогда не ест десерты.

Но самое странное было не в этом. На обороте чека, быстрым, размашистым почерком Павла было написано: «В следующую пятницу там же. Надень жемчуг».

Жемчуг.

Я невольно коснулась своей шеи. У меня была нитка жемчуга, которую Павел подарил мне на десятилетие нашей жизни в Питере. Но он всегда говорил, что жемчуг — это камни слез, и просил надевать его только на траурные мероприятия.

Значит, была другая женщина. Та, которой жемчуг был к лицу не для слез.

Боже,как все банально...Измена...Подарки другой женщине....

Я стояла в залитой светом прихожей, и мой «идеальный» мир давал первую трещину. Она была тонкой, как волос, но через неё внезапно потянуло тем самым холодом из сна.