Возвращение сухого остатка

Возвращение сухого остатка

Возвращение сухого остатка

Владимир Пикуш

1

Ржавчина на затворах осадочных цистерн испускала густой, въедливый запах железа и старой, могильной извести. Каждое утро Илья соскабливал этот бурый налет трехгранным напильником, аккуратно сметал тяжелую пыль в мозолистую ладонь и выбрасывал в серую, сопливую кашицу подтаявшего снега. Небо над тринадцатым сектором Окраины висело ровной, матовой плитой, отливающей немытой оцинкованной сталью.

Где-то далеко за холмами, у самого подножия Кольцевого хребта, глухо и утробно гремел фронт. Сам звук до Станции не долетал, и об идущих там боях напоминала лишь едва заметная дрожь половиц да лёгкий зуд в стариковских коленях.

— Третий фильтр опять забился, — проговорил Матвей, не оборачиваясь к напарнику.

Он сидел на низком, треснувшем табурете у распределительного щита и сухими, заскорузлыми пальцами перебирал тонкие пластиковые трубки, похожие на обнаженные жилы.

— Снова волокнистый осадок из шестого котла. Помнишь, в четверг было крупное поступление?

Илья молча вытер ладони о засаленный, вставший колом край брезентового фартука.

— Помню. Шестьдесят единиц с маркировкой “Западный выступ”.

— Ну вот, — Матвей тяжело вздохнул. — Ткани плохие, истощенные. Кости совсем хрупкие, кальция в них нет, зато в связках столько синтетики — хоть узлы вяжи. Аппарат не справляется с плавлением, этот полимерный шлак намертво забивает форсунки.

Матвей натужно поднялся, придерживая ладонью поясницу. Суставы его хрустнули, как сухая ветка под кованым сапогом. Едкие химикаты и вечная сырость Станции превратили их обоих в дряхлых стариков задолго до того, как наступил официальный пенсионный возраст.

Он подошел к окну. Вместо стекла, выбитого взрывной волной еще три года назад, на раму была натянута мутная, покрытая слоем жирной копоти армированная пленка. Снаружи по раскисшей, черной колее тяжело ползла гусеничная платформа. В её открытом кузове плотными штабелями, словно березовые дрова перед долгой зимой, лежали длинные тюки в сером вакуумном пластике. Это был уже третий рейс за сутки.

— Директива сорок восемь, — тихо, словно псалом, произнес Матвей, провожая взглядом платформу. — “Максимальное вовлечение вторичного субстрата в оборот оборонного комплекса”. — Интересно, тот, кто это сочинял, сам-то хоть раз дышал этой сладкой гарью из выпарного чана?

— Тот, кто это писал, сидит в Центральном, — отрезал Илья, с металлическим стуком вытаскивая из ящика тяжелый разводной ключ. — Там окна стеклянные. Небось еще и чистые, протирают каждый день. Ладно, давай, займись фильтром. Если из-за падения плотности сорвем суточный график, ведомство нам пайку сахара урежет.

На Станции Регенерации они неизменно работали вот уже тридцать два года. Когда-то, в далекой первой фазе Конфликта, их должности именовались благородно — “инженеры-биологи санитарного контроля”. Теперь в казенных ведомостях писали проще, обрубая лишние смыслы: “операторы утилизации сухого остатка”. Государство не любило длинных слов — на них уходило слишком много типографской краски.

2

Вечером в тесной караулке они пили суррогатный чай, заваренный на сушеной свекле и хвое. Было сыро и пахло остывающим железом; угловой репродуктор хрипел, пробиваясь сквозь серую стену атмосферных помех. Диктор ровным, лишенным интонаций голосом зачитывал очередную сводку:

“...на Юго-Восточном направлении подразделения Третьей Армии успешно закрепились на рубежах реки Истер. Противник вытеснен из укрепленного района. Уничтожено до двух бригад живой силы. Экономический совет отмечает рост производства фосфатов и технических смазок на четырнадцать процентов по сравнению с прошлым кварталом. Каждая тонна регенерата приближает час окончательной Победы…”

Матвей аккуратно положил на стол крошечный кусочек серого колотого сахара. Он не ел его, а лишь монотонно двигал пальцем туда-сюда по шершавой, пропитанной многолетней грязью столешнице.

— Они твердят про победу уже тридцать лет, — вздохнул он. — Я помню, когда моего племянника забрали во вторую волну призыва. Ему было девятнадцать. В листовке тогда еще печатали: “Последний шаг к миру”.

— Мир — это фигура речи, — Илья не смотрел на напарника, сосредоточенно выковыривая грязь из-под ногтей кончиком складного ножа. — Его нет в бюджетном планировании. Если завтра наступит мир, куда девать тридцать тысяч Станций Регенерации? Куда девать заводы по производству вакуумного пластика? Чем занять эти бесконечные логистические колонны? Государственная система не может работать вхолостую. Война — это не поломка машины, Матвей. Это её двигатель. И её топливо.