Возвращение в Эмбервиль

Глава 14: Ссора на ровном месте

День тянулся бесконечно долго. Ледяной ком в груди не таял, а, напротив, обрастал новыми слоями злости на Марту, раздражения на Эрика, но больше всего — на саму себя.

Как я могла быть такой наивной? Как позволила себе поверить в эту глупую сказку, в иллюзию, которую сама же и создала? В груди разрасталась горькая обида, смешанная с разочарованием. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух пропитался ядом сомнений.

Я металась по дому, словно загнанный зверь в клетке. Шаги эхом отражались от стен, а вещи в моимих руках казались чужими и враждебными. Я яростно швыряла их, словно это могло заглушить предательский шёпот в голове: «А что, если он правда?..»

Пальцы дрожали, когда я хватала книгу с полки, затем бросала её на кровать; когда стягивала плед, комкала его и отбрасывала в сторону; когда скидывала стопку бумаг на пол, не заботясь о порядке. Бесцельные движения давали иллюзию контроля, но внутри всё кричало от боли и растерянности.

«Нет».

Этот внутренний крик звучал всё громче с каждой минутой. Я сжимала кулаки, пытаясь убедить себя, что всё это — просто наваждение. Но правда, горькая и неоспоримая, уже проросла в сознании ядовитыми сорняками.

Марта права.

Её слова, словно осколки стекла, впивались в душу: «Он такой со всеми». Она видела его с другими, знала его годами. А я? Всего лишь очередная «новенькая», которой нужно было помочь «освоиться». Очередное приключение для его бесконечной коллекции улыбок и добрых дел.

За окном небо окрасилось в багряные тона заката. Солнечные лучи, пробивались сквозь шторы, облизывая полы своими языками, но даже эта красота не могла отвлечь меня от мрачных мыслей. Птицы затихали, ветер стихал, и тишина дома давила на виски.

И тут в дверь снова постучали.

Звук был громким, чётким, но без привычного легкомысленного посвистывания. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной силой. Я замерла, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Шаги снаружи, неровное дыхание… Он был там, за тонкой преградой из дерева.

«Прятаться больше нельзя».

Эта мысль обожгла сознание. Сколько ещё я смогу убегать от правды? От собственных чувств, от необходимости расставить все точки над i?

Сжав зубы, я сделала несколько шагов к двери. Пол казался горячим, будто раскалённый докрасна. Ладони вспотели, а голос внутри шептал: «Не делай этого. Спрячься. Сохрани остатки гордости».

Эрик стоял на пороге с двумя бумажными пакетами, от которых доносился аппетитный аромат специй — пряный, дразнящий, пробуждающий воспоминания о вечерах в беззаботных разговорах. Свет из прихожей очерчивал его силуэт, превращая в картину из другого мира, где ещё существовали шутки, улыбки и искренность.

Он выглядел таким же, как всегда, — небрежно-элегантным, с его фирменной улыбкой, которая сейчас казалась чужой и неуместной. Рубашка слегка помята, рукава закатаны — идеальный образ доброго соседа, который принёс ужин, чтобы поднять настроение.

— Привет, — начал он, но улыбка вышла какой-то настороженной, будто он чувствовал напряжение между нами. — Ты как? Пылесос победил? Принёс подкрепление. Китайская лапша и роллы. Армия должна быть накормлена.

Раньше его дурацкие шутки вызывали у меня улыбку или шутку в ответ. Мы могли бы сейчас рассмеяться, притвориться, что всё хорошо. Но теперь каждое слово резало слух острой бритвой, оставляя на душе кровоточащие следы.

Теперь я знала правду — всё это было игрой. Его внимание, помощь, улыбки… Всего лишь роль, которую он мастерски исполнял, пряча за ней истинные намерения. Маска доброжелательности, за которой скрывалась безразличная лёгкость, способность переключаться с одного человека на другого, не испытывая ни привязанности, ни настоящих чувств.

Я стояла в дверном проёме, намеренно блокируя проход. Руки сжаты в кулаки, спина прямая, голос холодный, как лёд.

— Армия капитулировала, — отрезала я, не делая попытки пригласить его войти.

Его улыбка медленно угасла. Свет из прихожей высвечивал каждую черту его лица: удивление, растерянность, искреннее беспокойство. Он явно ожидал совсем другого приёма — тёплой улыбки, шутки в ответ, приглашения войти.

В глазах промелькнуло недоумение, почти детская обида.

— Эй, что случилось? — его голос звучал непривычно серьёзно, почти хрипло. — Ты вся как на иголках. Я что-то не то сделал? Наступил на ногу? Извини, если так.

Его забота резала ещё больнее. Как будто он действительно не понимал, как легко ранить чужие чувства, как просто разрушить веру в искренность.

Тишина затянулась. Звуки улицы — шум машин, смех детей, — казались далёкими, нереальными. Только аромат еды и тяжёлое дыхание нарушали эту гнетущую тишину.

Вечер опускался на город, сумеречный свет окрашивал всё вокруг в приглушённые, почти призрачные тона. Я стояла в дверном проёме, вцепившись в ручку так сильно, что костяшки побелели. Пальцы покалывало, но я не замечала этого — внутри бушевала настоящая буря эмоций.

Сердце колотилось как сумасшедшее, мысли кружились, словно перепуганные птицы. Но наружу прорывалась только ледяная маска равнодушия, отточенная годами практики. Я знала: стоит дать слабину, позволить чувствам вырваться наружу, — и всё рухнет.

Эрик стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу. В руках — пакеты с едой, на лице искреннее недоумение. Он пытался найти в моём поведении хоть намёк на причину внезапной перемены, но я не собиралась облегчать ему задачу.

Его попытки извиниться за несуществующие ошибки лишь распаляли во мне злость.

О, как мастерски он играл свою роль!

Каждый жест, каждая улыбка, каждое заботливое слово — всё было частью представления. Настоящий актёр, профессионал своего дела.

— Всё со мной в порядке, — произнесла я ледяным тоном, намеренно глядя куда-то мимо его плеча, избегая встречаться с ним взглядом. — Просто наконец-то увидела ситуацию в истинном свете. И поняла, что не хочу участвовать в чьих-то играх.