Возвращение в Эмбервиль

Глава 25: Ледяной приговор

В гостиной повисла оглушительная тишина — густая и тягучая, как патока. Её нарушало только тяжёлое, хриплое дыхание Марты.

Она стояла, обняв себя за плечи, пальцы впивались в плюш халата с такой силой, что белели костяшки. Казалось, она пыталась удержать от окончательного распада ту идеальную, слащавую картинку, что только что разбилась вдребезги, осыпав нас осколками её безумия.

Её широко раскрытые глаза метались между Эриком и мной. В них читался не только ужас от собственного срыва, но и страх перед последствиями за содеянное.

Я ощущала, как каждая клеточка моего тела вибрирует от напряжения. Воздух пропитался ложью, которая наконец вышла на свет. Эрик стоял рядом, его поза была напряжённой. Именно в этот момент дверь квартиры тихо скрипнула, и на пороге показалась бледная, испуганная физиономия Люси — пожилой соседки по этажу, помощницы Марты.

Она застыла на пороге, и в её морщинистом лице, в глубине усталых глаз, не было ни тени осуждения. Там плескалась глубочайшая жалость и боль — словно она смотрела на больного ребёнка, чью болезнь предвидела, но не могла предотвратить.

Люси слышала всё. Наш обмен репликами, признание Марты, наше потрясённое молчание. Её взгляд — бессловесный, полный невысказанной скорби — стал последним гвоздём в крышку гроба репутации Марты.

Несколько бесконечных секунд мы все стояли неподвижно. Время, казалось, остановилось, превратившись в вязкую субстанцию, в которой тонули все надежды и иллюзии.

Но Эрик не видел Люси. Его пристальный взгляд был прикован к Марте. И это был не тот взгляд, которого она жаждала все эти годы — в нем не было желаемого восхищения, влюбленности или страсти.

Его лицо было бледным и неподвижным, словно высеченным изо льда на вершине далёкой горы. В его голубых глазах, обычно таких живых, насмешливых, мерцающих тысячью оттенков, не осталось ни капли тепла. Только бесконечное, всепоглощающее разочарование — холодное и бездонное, как зимнее небо в тёмную ночь.

Марта встретила этот взгляд и попятилась, словно от физического удара, сделав мелкий, судорожный шаг назад.

— Эрик… — её голос сорвался на шёпот, полный мольбы и отчаянной, детской надежды. — Ты же понимаешь… Я… я не хотела… Я просто… я люблю тебя! Я делала это всё из любви к тебе!

Он не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не поднял голоса — его слова были тихими, и резали слух, как стерильное лезвие скальпеля:

— Не смей, — произнёс он ледяным тоном, в котором не было ни капли снисхождения. — Не смей называть это любовью. То, что ты сделала, отвратительно.

Он сделал один-единственный шаг вперёд, неспешный и полный неотвратимой силы. Марта отпрянула ещё сильнее, наткнувшись на спинку дивана, и замерла, как мышь перед удавом.

Её руки взметнулись к груди, пальцы судорожно сжали ткань халата. В широко раскрытых глазах плескался страх, смешанный с отчаянной надеждой. Она словно пыталась найти в его лице хоть намёк на прощение, но видела только ледяную решимость.

Я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и чувствовала, как сердце сжимается от смеси жалости и гнева. Люси тихо приблизилась ко мне, её рука легла на моё плечо.

— Ты вломилась в чужой дом. Ты подло испортила её имущество. Ты подвергла опасности не только её, но и всех соседей. Ты пыталась разрушить жизнь человека из-за больной, эгоистичной одержимости. Это не любовь, Марта. Это болезнь. — Добивал Эрик.

Каждое слово было точным, выверенным ударом. Они лишали её последних оправданий, последних лазеек, в которые могло бы ускользнуть её сознание. Она пыталась что-то сказать — рот беззвучно открывался и закрывался, а из горла вырывался лишь бессвязный, похожий на предсмертный вой звук.

Лицо Марты исказилось, словно кто-то выкрутил невидимый рычаг эмоций до предела.

— И самое главное, — продолжал он, и его голос становился ещё тише, ещё страшнее от абсолютного спокойствия, — что ты должна услышать и наконец понять. Даже если бы ничего из этого не было… Даже если бы ты была самым добрым и светлым человеком на земле…

Он сделал маленькую паузу, чтобы убедиться, что она слышит и впитывает каждое слово. Его взгляд был неподвижным:

— …У тебя никогда не было бы ни единого шанса быть со мной. Никогда.

Слова повисли в воздухе,

Она ахнула, словно он вонзил в её сердце нож. Лицо Марты исказилось от невыносимой боли — против которой любая злость была бы облегчением. Это был не гнев, а приговор. Окончательный и бесповоротный, не оставляющий шанса на апелляцию.

— Почему? — выдохнула она, и по её щекам, размазывая идеальный макияж, потекли чёрные от туши слёзы, оставляя грязные полосы на лице.

— Потому что ты не видела во мне человека, — безжалостно, но без злобы, констатировал он. — Ты видела трофей. Игрушку для своей коллекции. А я так не хочу.

Его взгляд был как рентгеновский луч, обнажающий все её тайные мысли, все недосказанные намерения. Марта задрожала под тяжестью его слов. Эрик посмотрел на неё с таким нескрываемым, чистым отвращением, что она сломалась окончательно. Ноги подкосились, и она рухнула на диван, как тряпичная кукла, закрыв лицо руками.

Её плечи затряслись от надрывных рыданий — от которых содрогалось всё её тело. Всхлипы вырывались из груди короткими, рваными толчками, словно каждый вдох причинял физическую боль.